Дверь

— Почему? — Майя слышит боль в голосе и не смеет поднять глаза. Даже не боль — горечь. Едкую и отвратительную. Если бы она только могла… — Я ждала тебя. Я просидела там всю ночь, Май, пока отец не нашёл меня с собаками. Почему? Ты помнишь наш… — Полина запинается, Майка отчётливо слышит дрожь в её голосе. Или это только кажется? — Наш эксперимент? — И Майка выпрямляется, держит спину ровно — так ровно, как только может, стараясь унять дрожь во всем теле. Что ж, пусть будет «эксперимент», и она хорошо его помнит. И всегда будет. — Помнишь, как мы прятались под одеялом, боясь издать лишний звук, на заднем фоне играли, кажется, Битлз, а под ним было так жарко, что руки скользили, а воздуха катастрофически не хватало? — Майя помнит. И почему-то никогда не сомневалась, что причиной отъезда был именно этот вечер. Возможно, «пагубное влияние» — слова, когда-то сказанные её матерью, сделали своё дело. И она даже помнит, что за музыка играла на заднем плане. Да, Битлз…«… И тучи сгустились надо мною, и внезапно наступило вчера»… Но Майка не произносит ни слова. Теперь черёд Полины высказываться. — Я помню. Помню тот вечер так, словно это было вчера. Помню, потому что мне хотелось, чтобы кроме нас в той квартире никого не было. Чтобы за стенкой не смотрели телевизор мама и отчим. Хотелось вместо хриплого шёпота слышать твой голос, когда ты сбивчиво шептала моё имя, касаясь меня руками, а я буквально плавилась, стараясь повторить, стараясь запомнить мягкость твоей кожи и… — тут Полина отдёргивает себя, отворачиваясь. — Зачем я тебе всё это говорю? Кажется, ты всё сказала ещё тогда, когда…

Майя закрывает глаза, она помнит, о, она помнит! Сбивчивый шёпот, поцелуй где-то между ключиц, который долго жег кожу, и кромешная темнота, когда она хотела видеть бледность её кожи, видеть каждую родинку на её теле, до бесконечности вдыхать её запах, который помнит до сих пор, и видеть длинные светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Она бы хотела в них зарыться рукой, ощутить их мягкость, пропустить сквозь пальцы…

Полина срывается с места, но Майя не даёт ей встать с дивана, хватая за руку. Она и сама не знает, как оказалась возле неё так быстро. Близко.

— Поля, родная, — голос срывается, — посмотри на меня, пожалуйста. Пожалуйста, посмотри.

Полина не двигается и не поднимает взгляда, слышно только оглушительное тиканье часов в гостиной.

Майя ждёт. Сжимает её ладонь до боли, но Полина молчит. Как же она боится — и даже не знает, чего больше: оглушительной тишины гостиной или того, что больше никогда не услышит её голос.

— Я думала, — вдруг говорит Полина, — что я какая-то неправильная. Что со мной что-то не так. Я даже смирилась с тем, что на меня будут косо смотреть, а родители выгонят из дома. Но каждый раз, когда я видела тебя, мне хотелось держаться с тобой за руки, а потом, после… После того, что между нами произошло, я поняла, что хочу тебя. Что мне нужна только ты. Мне были неинтересны другие. Я смирилась, ведь с того дня ничего не изменилось, изменилась только я. Я пыталась тебя забыть, правда. Меня не привлекали женщины, меня привлекала только ты, но время шло, и я даже обручилась. Вот, видишь? Он хороший, лучший. — И только сейчас Майка видит ободок кольца на пальце и приходит в себя, опуская её руку. Правильно. Она была слепа. Ей следует уйти. — Но стоило мне увидеть тебя, я… я… почувствовала это снова.

Майя замирает. Боясь поверить. Может ли это быть…

— Уходи, пожалуйста, — просит Полина тихо, не поднимая взгляда.

Она попробует. Сейчас.

Чтобы узнать наверняка.

Майка берёт лицо Поли в свои ладони. Родные серые глаза полны слез. Или ей кажется? Почему-то Майе хочется, чтобы это было правдой.

— Уходи, — твердо говорит Полина, но голос предает её и надламывается, и Майя, наконец, отпускает себя. Она покажет, расскажет, что её сомнения, её боль не были напрасными.

Майя наклоняется ниже, аккуратно касаясь губами тёплых губ, и тут же задыхается, потому что те приоткрываются ей навстречу, а ещё это выглядит почти так же, как она себе представляла.

Глаза Полины закрыты, и она, с нежностью проводя пальцем по щеке, отстраняется.

— Посмотри на меня, — просит Майка снова. — Мне всегда была нужна только ты.

Она улыбается, но улыбка тут же сползает с лица, как только Полина её отталкивает.

— Мне не нужна твоя жалость, Май. Пожалуйста, уходи, — голос чуть подрагивает.

Она слышит неуверенность в её голосе, и у Майи заканчивается терпение. Она никогда не была терпеливой, и она и так слишком долго ждала.

Пускай у неё были отношения с другими, и долгие, почти болезненные, и на одну ночь, но ни одних из них она не хотела так, как этих.

Майка придвигается снова, отстраняя пытающиеся оттолкнуть её руки, и целует.

Целует лицо: губы, скулы, щеки, подбородок — всё, до чего может дотянуться, и глупое сердце от этого бьётся только быстрее. Ей кажется, что на выдохе она шепчет «я люблю тебя», а может, так оно и есть, но ей всё равно.