Фандом: Сказки Пушкина. Старичок опустил голову и устремил взгляд на берег. Воспоминания сладкой тягучей волной нахлынули на него. Вот здесь, по этому самому берегу, по теплому золотистому песку бегала тридцать три года назад его любимая, весело хохоча и поднимая тучу брызг. Они только поженились, и он привез её сюда — в простой уютный домик, казавшийся им обоим маленьким раем.
8 мин, 59 сек 8152
Тем не менее, жена никуда не девалась и оставалась с ним рядышком в самые трудные годы, терпела все тяготы и лишения. Слезы вновь заволокли выцветшие глаза старика, стоило вспомнить страшный голод в десятую их годовщину. Рыбы в тот год ловилось мало, какая уж тут продажа, если самим едва на еду хватало. Хлеба — ни крошки, в огороде почти ничего не выросло. И немудрено, если земля в соленый дерн превратилась! Сколько они мучений с распухшими деснами натерпелись! И выли-то денно и нощно, и рты соленой водой полоскали, а всё без толку. Пару седьмиц маялись. А когда ему с превеликим трудом удалось раздобыть черствую одну на двоих горбушку, накинулись на хлеб с такой жадностью, что даже не заметили, как зубы сами собой начали ломаться и прямо с окровавленными корнями выпадать. Она рыдала день-деньской, смотреть на себя не позволяла, всё приговаривала, что стала похожа на старую ведьму, а он опять лишь пожимал плечами и слабо улыбался таким же беззубым ртом. С той поры они и начали называть друг друга стариком и старухой, почти позабыв имена, какими обоих в святом крещении нарекли.
«Прости, государыня-рыбка, всё сердце изболелось. Что поделать, что прося за старуху, больше о себе пекусь. Не смогу я без неё, потому и молю тебя — не забирай мою бранчливицу. Я уж как-нибудь переживу её ругань. Только и радости у неё осталось, что лютовать на меня. Ну, что уж поделать, пускай кричит. Пусть даже руки распускает, это ничего. Вон, какую оплеуху мне, будучи дворянкой-то, отвесила — не умер же. Знамо дело, злится на меня за загубленную жизнь, а я всё ж знаю, что не столько в ней злобы, сколько отчаяния. Обещаю, государыня-рыбка, что ни на какие сокровища её не променяю и любить буду до самой смерти, раз уж больше ни на что не гожусь».
Тучи на небе меж тем окончательно разверзлись, и старичка окутало долгожданным теплом. Море медленно, но верно успокаивалось и понемногу из черного опять становилось синим.
Долго у моря ждал он ответа,
Не дождался, к старухе воротился.
Глядь: опять перед ним землянка;
На пороге сидит его старуха,
А пред нею разбитое корыто.
«Прости, государыня-рыбка, всё сердце изболелось. Что поделать, что прося за старуху, больше о себе пекусь. Не смогу я без неё, потому и молю тебя — не забирай мою бранчливицу. Я уж как-нибудь переживу её ругань. Только и радости у неё осталось, что лютовать на меня. Ну, что уж поделать, пускай кричит. Пусть даже руки распускает, это ничего. Вон, какую оплеуху мне, будучи дворянкой-то, отвесила — не умер же. Знамо дело, злится на меня за загубленную жизнь, а я всё ж знаю, что не столько в ней злобы, сколько отчаяния. Обещаю, государыня-рыбка, что ни на какие сокровища её не променяю и любить буду до самой смерти, раз уж больше ни на что не гожусь».
Тучи на небе меж тем окончательно разверзлись, и старичка окутало долгожданным теплом. Море медленно, но верно успокаивалось и понемногу из черного опять становилось синим.
Долго у моря ждал он ответа,
Не дождался, к старухе воротился.
Глядь: опять перед ним землянка;
На пороге сидит его старуха,
А пред нею разбитое корыто.
Страница 3 из 3
