Егерь

С вечера мелкий дождик моросит. Я пробираюсь по тропинке тихо, осторожно. Вслушиваюсь в каждый шорох. Чу! Ветка хрустнула. Замираю и в темноту вглядываюсь. Неужели мумь? Тут ружьё не поможет. Мумь только соли боится. Но я охотник опытный — у меня же ещё и обрез есть. А уж в нём-то соль вместо дроби.

Мумь на могиле топчется, бормочет, лапами землю гребёт в поисках лакомых костей. Сейчас нору выроет, трухлявые доски гроба пробьёт, внутрь влезет, землёй засыплется — и, поминая как звали. Будет в тишине лежать, да косточки грызть. Тут или лопату бери, или дальше иди, горе-охотник. Я обрез вскинул, да так и опустил. Не за мумью сегодня пришёл. А выстрелишь — всю нежить распугаешь. Пусть подождёт пока. Завтра и выкопать можно. Белый кусочек ткани на оградку повязал только.

Жаль курево достать нельзя — всякая тварь дым чует. На лавочку присел, на мумь поглядываю — жду, пока закапываться начнёт. Да по сторонам смотрю. В нашем деле оно как? Вовремя не оглянешься — жена домой не дождётся.

Улыбнулся. Жена у меня хорошая. Под утро приду — накормит, да чаю горячего с мёдом сделает. Она у меня умница. Про нежить буду ей рассказывать — будет головой качать. Боится за меня, но слова поперёк не скажет. Знает, что без охоты зачахну и пропаду.

Всё, спряталась мумь. Коли сейчас к могиле подойти, да ухо приложить, то услышать можно, как она урчит довольно и костями чавкает.

Дальше иду. Дождик сильнее припустил — я воротник поднял. Ничего, нежить сырость любит. Это в жару и холод сильный они по норам сидят. Разве что мавки по любой погоде танцуют. Весна и осень для охоты самый сезон. Пробираюсь вглубь кладбища, туда где днём следы видел. Аккурат у ямы. Кладбище там вниз уходит по пологому склону. А рядом провал, мусором да ветками завален. Чую подземные ходы есть, но туда лезть — шею ломать. Да и стар я уже для таких трюков.

Место нашёл, где давеча след видел — копыто раздвоенное. Давненько в наших местах чеморов не было. А они ведь не только мертвецами питаются, но и живыми не прочь. Дед мой одного такого застрелил, лет пятьдесят назад, поди уж. След от когтей всё мне, малому, показывал. И вот, гляди ты, и мне придётся с чемором воевать.

Притаился и жду. Землицей влажной руки и лицо испачкал — чтобы не учуял рогатый.

Час сижу, два. Время-то уже к «часу волка» подходит. Каждый знает, что тогда нежить особливо сильная и опасная.

Вижу — идёт вперевалочку. Шерсть косматая, вонь даже сюда чувствуется, на голове рога и глаза разного цвета. Тут, признаться, и струхнул я. Не просто чемор в гости пожаловал, а чемор-двоедушник. Тут бы крестным знаменьем себя защитить, да бежать.

А я глаза вылупил и смотрю — тварь-то опасная, но что-то есть в нём завораживающее. Мощь, ярость скрытая. Силуэт будто размытый — чеморы в нашем мире не полностью живут. Чуть что — уйдёт на другую сторону, да за спиной вынырнет. А коли двоедушник, значит ещё опаснее.

Уходить надо, да мужиками назавтра договариваться. Семён Егорыча позвать, да и Чингиза с братом. Соляные круги да трещотки — никуда не уйдёт голубчик.

Да только вот голоса я услышал. И отблеск фонарика между могил заприметил. Наверняка дети опять. Всё духов вызывают, будь они неладны. Уж я и их и гонял, и хворостиной грозил — толку нет.

А ведь не только я гостей услышал, чемор тоже голову поднял, ноздрями запах втягивает.

Ну, думаю, была не была. Выстрел у меня только один имеется. Коли промахнусь — уйдёт тварюга в тени, кинется на меня. Второй раз просто не успею. А коли попаду, пуля чемора к нашему миру привяжет.

Шарах! Ружьё в руках дрожит от напряжения. Попал! Попал, паскуда! Ишь — задёргался весь. Прицелился — ещё раз выстрелил. Чтоб уж наверняка.

Прислушался — улепётывают детишки. Небось, решили, что по ним стрелял. Но мне сейчас до них дела нет — времени мало.

Пули чемора надолго не остановят — он их из тела выдавит. Я к нему, через могилы прыгаю, спотыкаюсь. Подбежал и стал заговор читать. Особый, охотничий.

Чемор лапами сучит и на меня смотрит. Жалобно так. А потом замер — уснул.

Я на корточки присел, по кручёному рогу рукой провёл.

— Ну-ну, всё хорошо будет.

Под утро Михаил приехал из города. Как про чемора услышал — тут же примчался.

— Молодец, — говорит.

— Иван Тимофеевич, редкий экземпляр поймал. Премию тебе выпишем.

И руку мне жмёт.

— Куда повезёте его, — спрашиваю.

— В Уральский питомник. Там ему хорошо будет.

Я кивнул только.

Как чемора погрузили, да разъехались все, я на крылечке устроился, закурил. Сзади дверь скрипнула. Жена на плечо руку положила.

— Простудишься, — говорю.

— Не простужусь, — отвечает.

И вместе со мной вдаль смотрит. С нашего двора как раз кладбище видно. И небо над ним розовое, с редкими облаками. И тихо так, покойно.

— Ночью пойдёшь? — спрашивает.

— Пойду. А то мумь все могилки попортит. Да и силки на чернявок ставить уж пора. Полезут скоро.

— Докуривай, да заходи уже. А то голодный, поди, — и дверью скрипнула.