Его сердце

— Балбес… — мягко произносит он без какого-либо укора, пытаясь игнорировать острую сосущую резь в груди. — Ты ведь по-прежнему остался их. Все это время… — Его голос срывается. Он не спрашивает, а утверждает, и больно ему вовсе не за себя, а за него, за этого еще мальчишку, до последнего цепляющегося за свою семью, которая отвернулась от него, еще преданней, чем тот японский пес с Сибуи.

Дин улыбается ему, но в этой улыбке нет извинения.

— Если не трудно, — продолжает он, будто не услышав реплики, — если сможешь или захочешь, точнее… — Дин делает паузу, чтобы собраться с новыми силами на следующие слова. — Передай им могильную плиту, чтобы поставили… пусть там будет моя фамилия… ладно?

Ладно, Бобби врет, когда убеждает себя, что боли не так много, как кажется.

— Выгравируй на ней мою фамилию… — Дин прикрывает глаза и с трудом сглатывает слюну, чтобы смочить пересохшее горло. — Сингер… чтобы от меня хоть что-то осталось настоящего. Они не знают…

Боли от этих слов ровно столько же, сколько и радости, и пусть она немного эгоистична. Мука раздирает его душу огромными когтями, растаскивает ее на лоскуты, окровавленные, рваные, которые уже не пришить обратно.

Так сильно не хочется его терять, до безумия. Они вросли друг в друга за эти двенадцать лет, и, может, Дин так и не стал считать его своей настоящей семьей, но для Бобби он стал самым родным человеком на этой прогнившей планете.

Дин вдруг открывает глаза, сверкнув на миг веселым взглядом.

— Я люблю тебя, старый ворчун, постарайся не забывать это, даже когда придет время для старческого маразма, — говорит он голосом, похожим на прежний. — И кота моего не обижай. Оззи хороший… он только притворяется беглым зэком.

Бобби хохочет во все горло, пока внезапные слезы стекают по щекам, но он не делает ни единой попытки вытереть их. Он не стыдится. Пусть льется, эта бесполезная соленая вода, не приносящая облегчения… пока может, пусть, потом уже никак, из выжженного дотла, высушенного до последней капли она не появится.

— Скучать будет… — шепчет Дин. Одинокая слеза стекает по его щеке и теряется где-то в изгибе шеи. — Хотя никогда не признается.

Бобби может представить, какие концерты будет закатывать ему кот несколько месяцев, может представить, как будет рыскать по углам, тыкаться в мебель, выискивая Дина, голосить ночами, зовя хозяина… оба будут выть на пару, рассевшись по разным углам, чтобы, в конце концов, найти утешение друг в друге… он знает все это, но сказать не может — Дину и так больно.

— Я тоже, — и здесь все, что так больно произнести, потому что это означает признать поражение и навсегда потерять его, здесь все: я тоже люблю тебя, балбес, я тоже буду скучать, я тоже тебя никогда не забуду…

Дин поднимает кончики губ и еле заметно кивает головой, показывая, что все понял и так. Он чуть устало вздыхает и, склонив голову к плечу, вновь закрывает глаза. Лицо его выглядит спокойным и будто светится изнутри.

— Я посплю немного, ладно? — тихо спрашивает он.

Бобби на мгновение сжимает веки, позволяя сорваться вниз последним слезам, и кладет вторую руку Дину на ладонь.

— Да, — отвечает он сипло. — Поспи, сынок… отдохни. Я буду здесь, когда ты проснешься.

Дин протяжно и чуть слышно выдыхает, будто все это время только и ждал условного сигнала, который позволил бы ему опустить тяжесть на землю. У него перед глазами сепией застывает образ двух мальчишек, запускающих в ночь белого воздушного змея, и в ушах эхом отдается чей-то звонкий смех.

Он засыпает с улыбкой на губах.

Его сердце останавливается на рассвете, когда солнце первые мгновения начинает зажигать новый день, даря обманчивое ощущение хорошей погоды на всю неделю. И тогда становится тихо-тихо, как бывает в небе перед безумной грозой.

И только его сердце, уставшее, обломанное по краям сердце, кричит всем о найденном долгожданном покое застывшим пронзительным визгом кардиомонитора.

Альтернативный финал

Охотничье чутье даже сейчас, когда он одной ногой в могиле, работает на всю мощь. Дин еще никого не видит, но знает, что сейчас в палате он не один. Он пытается чуть повернуть голову на подушке, но затекшая шея тут же отдает острой болью, вызывая невольный стон.

Кто-то мгновенно появляется в его поле зрения, что-то лихорадочно шепчет, но в ушах все еще стоит звон, а перед глазами все затянуто мутной пленкой. Ему приходится моргнуть несколько раз, чтобы вернуть четкость зрению, но, когда у него получается, его сразу же затягивает в бешеную воронку.

— Сэм?

Возможно, это предсмертный сон, потому что Сэм здесь, в его палате, — лохматый, растрепанный, с огромными синяками под глазами и какой-то весь очень несчастный, как побитая собака. Дину всегда казалось, что в его последнем сне он должен быть не таким.