Эксодус

— Ты никуда не уйдешь, будешь ночевать здесь — я тебе не доверяю. — Он ткнул Крота пальцем в грудь. — И вот еще… если решишь предать нас в последний момент, клянусь Мерлином — не успеешь пожалеть.

— Не сомневаюсь, — пробормотал тот.

Забини вошел в кухню, обвел присутствующих бесцветным взглядом, включил чайник. Чашки с веселым цветочным орнаментом загипнотизировали Рона. Когда одна из них особо громко звякнула о товарку, он, наконец, очнулся.

— Охранники… наверняка знают друг друга в лицо.

— Само собой.

Малфой перевел на него хмурый взгляд.

— У меня есть основа Оборотного, — буркнул он и отвернулся.

— Драко, ты волшебник!

По кухне прокатился странный звук — Рон не понял сначала, что такое он слышит. Только потом с удивлением увидел, как смеется Забини. По-настоящему. И пустота уходит из его глаз.

Один, два, три, четыре… Она досчитала до двухсот и решила, что можно вставать. Сбилась со счета лишь раз, с радостью начала заново. От койки до небольшой раковины пять шагов, начать обязательно надо с правой ноги, а подойдя к раковине, ни в коем случае не смотреть вперед, только вниз.

Вывернув кран до конца, Гермиона вновь начала считать, знала, вода польется, когда она дойдет до тридцати пяти, а ржавчина сменится почти чистой спустя еще два десятка.

Главное, не думать, просто считать. Надо считать, это структура и порядок, это не позволит окончательно сойти с ума в одиночке. Раньше, совсем еще недавно, она перестукивалась с кем-то и голос ночами слышала — очень знакомый голос. Он пел кому-то колыбельную, приговаривая о красоте волос, шикарных волос. Но две ночи назад окончательно смолк.

Один, два, три, четыре… на сорока восьми принесут еду. Протолкнут в щель под дверью. А потом она долго, очень долго будет считать, и зайдут доктора, которые совсем не доктора, они не лечат, и когда-то она это знала. Они будут молчать, она не увидит их лиц, только глаза над масками-респираторами. Раньше у них были другие глаза, а теперь они голубые Рона и зеленые Гарри.

Рон вколет что-то, отчего она станет легкой и пустой, а Гарри будет стоять в дверях. Он отвернет голову, одной ногой уже там, на улице. На свободе.

Один, два, три, четыре… Она досчитала до конца, потом еще два раза, но Рон и Гарри все не шли. А затем дверь распахнулась настежь и вошел охранник.

— Вставай, девица, — сказал он и отвернулся.

Гермиона поднялась на ноги, пошатнулась.

— Вы меня убьете? — спросила она равнодушно.

Охранник нахмурился, долго молчал, наконец почти бережно подхватил ее под локоть.

— Глупости не говори, девица. Переводят тебя, будешь сидеть в компании, и то радость.

Гермиона кивнула и замолкла. И только проходя мимо соседней камеры, спросила:

— Кто здесь жил?

Охранник пожал плечами.

— Кто жил, тот больше не живет. Девчонка с болезненной фамилией. Альцгеймер, что ли…

— Паркинсон, — прошептала Гермиона. — Панси Паркинсон.

— Точно. Говорю же — болезнь какая-то.

Он легонько подтолкнул Гермиону вперед.

Один, два, три… Это первое человеческое лицо — кроме лиц Рона и Гарри — за много месяцев.

Четыре, пять, шесть… а Паркинсон уже все равно.

Семь, восемь, девять… больше не надо считать. Не надо ведь?

Они действительно не доверяли ему, эти фокусники. Он жил с ними чуть больше недели и о будущих планах узнавал не больше, чем мог подслушать.

За ними было интересно наблюдать — за всеми тремя.

Блейза Крот про себя называл Синеглазкой. Казалось, тому нет дела до происходящего, наверное, ни до чего, кроме Драко, но Крот не обманывался, ясно чуя двойное дно.

Рона обозначил просто — Рыжим. С ним почему-то было проще всего, тот, как казалось Кроту, был простодушнее остальных.

А вот Драко оставался Драко. Кроту нравилось повторять это чудаковатое имя, только если двое других более или менее охотно шли на контакт, то Драко его, казалось, не замечал вовсе.

Слишком нервный, постоянно где-то пропадающий, а если и находился в доме, неизменно закрывался в небольшом чулане, звенел какими-то склянками. По крайней мере, Крот предполагал, что то был чулан — вход туда ему был заказан.

Он плакал по ночам. Крот слышал, несмотря на могучий храп Рыжего. В первую ночь он осторожно подошел и увидел, что Драко не один — Синеглазка обвился вокруг него лозой, уткнувшись носом в белобрысый затылок. Крот застыл тогда, рассматривая, ловя незначительные детали. Ему казалось, что лунный свет бликовал, танцевал на коже Синеглазки, в волосах Драко.

Нет, между ними ничего не было, ничего такого. Это Крот понял практически сразу, потому что было кто-то третий. Кто-то незримо существовал в этой квартире, в этой кровати, в жизни Драко. Кто-то властвовал — неразделимо — над его душой.

А потом он услышал, вернее, подслушал разговор между Рыжим и Синеглазкой.

— Я иду ради него, Уизли.

Крот прислонился спиной к стене и обратился в слух.

— Драко, когда дело Поттера касается, совсем головой не думает.

— Это у них обоюдное, — усмехнулся Рыжий.

— Может быть, только сейчас не Поттер подставляет свой зад, поэтому я хочу, чтобы ты понял одно.