Фауста и черный пудель

Уяснив себе, наконец, в полной мере, на что мы ее обрекаем, Фауста изо всех сил рванулась из рук экзекутора, а ведь она была баба дюжая. Тогда Базилиус крепко хватил ее в висок кулаком, будто скотину какую, и привязал к пыточному сиденью с высокой спинкой и сыромятными кожаными ремешками. А сам, отойдя ненамного, притащил свою посудину, такую полукруглую и с широким бортом.

Там, как вы, конечно, видели, на краю имеется выемка для того, чтобы приставить к шее… Нет, конечно, не из яремных вен: тогда бы он просто вмиг убил ведьму своим кровопусканием, а ведь святые отцы желали допросить обоих исчадий сразу и со смаком.

Да, Базилиус приставил таз выемкой ко сгибу левой руки женщины и начал отыскивать что-нибудь острое, чтобы отворить ей кровь. Цирюльницких бритв и лекарских своих ланцетов он не сохранил, поэтому второпях и желая угодить нам выбрал один из тонких ножиков, какими подрезал кожу, когда хотел снять ее с живого мяса.

Разве я говорю что-то неподобное, святые отцы? Это же наша обыкновенная судейская практика.

Так вот. Либо Базилий не рассчитал силы, либо лезвие не годилось для такой работы, но он располосовал руку так, что не одну вену — и артерию повредил. Кровь не потекла вялой струёй, а брызнула вверх фонтаном, переполняя тазик и одновременно растекаясь по всему полу.

В этот самый миг взошла луна: огромная, в полнеба, распухшая и желтовато-багровая. Мне с моего поста отлично было ее видно. И тотчас же, перекрывая тьмой это апокалипсическое зрелище и срывая оконную решетку напрочь, в зал суда влетело нечто огромное и чадное. Это был Артамон. Его темная шерсть дымилась от прикосновения к серебру, а величиной он казался вдвое больше того долговязого собачьего заморыша, который убежал от своих истязателей. На троих людей, застывших в непонятном оцепенении, и четвертого, который, грохоча, уронил себя ничком, оборотень, казалось, не обращал никакого внимания: мигом достиг лужи на полу и стал лихорадочно слизывать кровь с плоских камней, потом шумно лакать из ужасающей медной миски, лизать руку и шею хозяйки, повисшей на ремнях, потом… Потом он, кажется, почуял недоброе, ибо поднял свою жуткую узкую морду к луне и завыл как бешеный. Завыл, постепенно… постепенно выпрямляясь во весь двуногий рост. Не щенок, не пес, не человек, а жуткая тварь с курчавыми шерстяными клоками по всему бледному телу и когтями на грубых лапах, сточенными, как то бывает у пса, который все лето бегал по шершавому камню городских мостовых. Нижняя пара длиннейших клыков доставала до пламенных глаз, как усы лихого седого вояки, верхняя почти касалась длинных ключиц, точно у злобного северного зверя, называемого моржом.

Услыхав этот вой, наши отцы вмиг сообразили, что их кресты поверх серебра густо крыты золотом — а ведь золото как раз и притягивает адских созданий! И на четвереньках ринулись в открытый мною проём. К великому моему прискорбию и вящему стыду прибавлю, что досточтимый отец францисканец Петер фон Карабас по дороге к избавлению ронял некие округлые катышки, как будто напился воды из козлиного копытца, а достопочтенный отец доминиканец Пауль фон Барабас с ног до головы обдристался — вельми жидко и зловонно, точно с ведьмина зелья, приготовленного из рожков чёрной спорыньи. Дознаватель же Базилий удрал еще раньше, хромая на одну ногу и приволакивая другую. Я так думаю, напоролся в темноте на что-нибудь родное, палаческое.

Да, я их больше не встречал, и среди вашей челяди их тоже, как полагаю, нет.

Но это я видел краем глаза. Потому что жуткое двуногое чудище снова наклонилось к бездыханной ведьме и одним ударом клыка перервало той шею. В открытую рану, зияющую как бы вторыми устами, полилось из его пасти и с конца длинного языка нечто густое и более темное, чем былая кровь. Артамон поднял Фаустину на руки, от чего лопнули последние пыточные ремешки, шагнул к окну — и в нем скрылся.

Я долго стоял у окна и смотрел в него, как завороженный. Лунный диск постепенно бледнел, как будто небесные псы и с него слизывали багряную краску.

Стали ли они оба, ведьма и оборотень, вампирами, спрашиваете вы?

Да, отцы-инквизиторы. Ради этого он и пил оброненную кровь своей госпожи так торопливо. Для того и сделал ей рану, которая смогла быстро поглотить его новую, темную кровь. Помните, я долго описывал его неуклюжие пальцы с грубыми когтями? Для такой работы они годились куда меньше, чем клыки.

А там, где теперь укрываются оба, они по-прежнему живут как хищники?

Почем мне знать. Я сказал всё — или всё, что могло бы вас интересовать.

И теперь прошу вас, святейшие и справедливейшие отцы инквизиторы, поступить со мной, как с достославным отцом Ремедием, который сам обвинил себя в невольном сношении с нечистой силой, сам настоял на том, чтобы его пытали, дабы Враг отошел от него в смятении, — а потом сожгли ради того, чтобы дьяволу не было куда возвратиться. Ибо не покидает меня соблазн, и днем плывет над ресницами, и ночью изузоривает веки с обратной стороны прельстительною картиной.