Старое доброе время — 80-е годы XX века вместили в себя многое: развитой социализм и съезды КПСС, гласность и перестройку, начало новых экономических отношений и небывалый рост преступности…
62 мин, 8 сек 7109
Расследовав дело о нарушении законности, московские следователи нарисовали правдивую картину бессердечия и правового цинизма, но, увидев ее, кажется, сами ужаснулись тому размаху беззакония, который царил в правоохранительных органах. И стали собственной рукой размывать ее, спасая честь мундира и оправдывая нарушения закона теми, кто должен был стоять на его страже.
На главный вопрос — о том, кто заставил Хабарова признаться в убийстве, которого он не совершал? Кем и как был добыт самооговор? — сотрудники милиции ответили единодушно — заместитель начальника Верх-Исетского РОВД полковник Широков. Именно он допрашивал Хабарова сразу после того, как тот был задержан, причем допрашивал, ночью, в своем кабинете, наедине. Когда заходил кто-нибудь из сотрудников, просил того уйти, поясняя, что привык так работать с задержанным — наедине. Протокола этих допросов не сохранилось, а самого полковника Широкова спросить, как такое стало возможным, не удастся — он погиб при задержании преступника.
По свидетельству сотрудников прокуратуры следствием на первом его этапе руководил прокурор-криминалист Кабанов, но и его расспросить не представлялось возможным, поскольку он умер.
Таким образом, оказалось, что в самооговоре Хабарова виноваты одни мертвые, а живые сотрудники милиции и прокуратуры, потом занимавшиеся этим делом, получили его уже с готовым самооговором.
Следователь горпрокуратуры показал так: кто-то из милиции сказал ему, что Хабаров признается в убийстве, и действительно, на допросе тот «сразу же стал рассказывать об убийстве, показания давал с готовностью, услужливо, предвосхищая вопросы». Следователь этот занес в протокол все, что говорил Хабаров, в том числе и его показания, обстоятельствам преступления не соответствующие.
Последнему факту следователи, проводившие внутреннее расследование, придали особое значение: если бы следователь горпрокуратуры хотел фальсифицировать дело, если бы вымогал признание, он бы таких показаний не записывал. А он зафиксировал все — и то, что Хабаров неверно описал самый механизм убийства (сказал, что ударил ножом, в то время как девочка была удушена собственным пионерским галстуком), неверно показал место, где был найден труп, а место преступления вообще не мог найти. Все это было добросовестно зафиксировано следователем.
Думается, поверяющие сами прекрасно понимали, что перед ними один из приемов беззакония, ставший уже штампом. Когда у подследственного силой вырывают признание и он, наконец, сдается, те, кто его допрашивает, согласны на признание в любом его виде. И потому поначалу оно зачастую содержит первые попавшиеся сведения. Человек, вынужденный себя оговаривать, частью рассказывает о том, что слышал, частью повторяет подсказки следователя, частью придумывает что-нибудь более или менее правдоподобное. После этого, обычно уже на другой день, его «признание» начинают«дорабатывать», уже подгоняя его под известные следствию обстоятельства дела. Считается, что в этот период подследственный уточняет свои первоначальные показания, лучше вспоминает случившееся (нередко, кстати, с точностью до наоборот). А потом, если встает вопрос о противоречии и путанице в показаниях, у беззакония готов ответ: подследственный действительно путался, может быть от волнения, а может быть оттого, что хотел запутать следствие, но потом все стало на свои места. (Именно по такой схеме признавался А. Кравченко в шахтинском убийстве Е. Закотновой в 1979 году, точно таким же образом уже в 1991 году А. Чикатило уточнял свои признания в том же самом убийстве — прим. авт…
Как видно, никто не хочет разоблачать этот следственный штамп и все делают вид, что ему верят — в результатах внутреннего расследования утверждается, что «ни в одном из следственных действий, закон не был нарушен».
А главное — все принимавшие участие в этом расследовании категорически заявляют, что искажений не допускали, наводящих вопросов не задавали, ни угроз, ни тем паче избиений, всего этого и в помине не было. Такими заверениями работников следствия постановление о результатах проверки переполнено до краев.
После этого следователи республиканской прокуратуры, как видно, уже считали себя вправе написать: «в связи с признанием Хабаровым своей вины, его раскаянием, извинениями перед родственниками погибшей, наличием других доказательств, изложенных в обвинительном заключении, у работников следствия не было сомнений в виновности Хабарова». Хотя привлечение его к уголовной ответственности является незаконным, «доказательств наличия у них прямого умысла на их совершение не имеется, и, следовательно, они не содержат состава преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР».
Самое примечательное в этом заключении — утверждение, что «работники правоохранительных органов невиновны потому, что у них не было прямого умысла на совершение преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР (» привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности«).»
На главный вопрос — о том, кто заставил Хабарова признаться в убийстве, которого он не совершал? Кем и как был добыт самооговор? — сотрудники милиции ответили единодушно — заместитель начальника Верх-Исетского РОВД полковник Широков. Именно он допрашивал Хабарова сразу после того, как тот был задержан, причем допрашивал, ночью, в своем кабинете, наедине. Когда заходил кто-нибудь из сотрудников, просил того уйти, поясняя, что привык так работать с задержанным — наедине. Протокола этих допросов не сохранилось, а самого полковника Широкова спросить, как такое стало возможным, не удастся — он погиб при задержании преступника.
По свидетельству сотрудников прокуратуры следствием на первом его этапе руководил прокурор-криминалист Кабанов, но и его расспросить не представлялось возможным, поскольку он умер.
Таким образом, оказалось, что в самооговоре Хабарова виноваты одни мертвые, а живые сотрудники милиции и прокуратуры, потом занимавшиеся этим делом, получили его уже с готовым самооговором.
Следователь горпрокуратуры показал так: кто-то из милиции сказал ему, что Хабаров признается в убийстве, и действительно, на допросе тот «сразу же стал рассказывать об убийстве, показания давал с готовностью, услужливо, предвосхищая вопросы». Следователь этот занес в протокол все, что говорил Хабаров, в том числе и его показания, обстоятельствам преступления не соответствующие.
Последнему факту следователи, проводившие внутреннее расследование, придали особое значение: если бы следователь горпрокуратуры хотел фальсифицировать дело, если бы вымогал признание, он бы таких показаний не записывал. А он зафиксировал все — и то, что Хабаров неверно описал самый механизм убийства (сказал, что ударил ножом, в то время как девочка была удушена собственным пионерским галстуком), неверно показал место, где был найден труп, а место преступления вообще не мог найти. Все это было добросовестно зафиксировано следователем.
Думается, поверяющие сами прекрасно понимали, что перед ними один из приемов беззакония, ставший уже штампом. Когда у подследственного силой вырывают признание и он, наконец, сдается, те, кто его допрашивает, согласны на признание в любом его виде. И потому поначалу оно зачастую содержит первые попавшиеся сведения. Человек, вынужденный себя оговаривать, частью рассказывает о том, что слышал, частью повторяет подсказки следователя, частью придумывает что-нибудь более или менее правдоподобное. После этого, обычно уже на другой день, его «признание» начинают«дорабатывать», уже подгоняя его под известные следствию обстоятельства дела. Считается, что в этот период подследственный уточняет свои первоначальные показания, лучше вспоминает случившееся (нередко, кстати, с точностью до наоборот). А потом, если встает вопрос о противоречии и путанице в показаниях, у беззакония готов ответ: подследственный действительно путался, может быть от волнения, а может быть оттого, что хотел запутать следствие, но потом все стало на свои места. (Именно по такой схеме признавался А. Кравченко в шахтинском убийстве Е. Закотновой в 1979 году, точно таким же образом уже в 1991 году А. Чикатило уточнял свои признания в том же самом убийстве — прим. авт…
Как видно, никто не хочет разоблачать этот следственный штамп и все делают вид, что ему верят — в результатах внутреннего расследования утверждается, что «ни в одном из следственных действий, закон не был нарушен».
А главное — все принимавшие участие в этом расследовании категорически заявляют, что искажений не допускали, наводящих вопросов не задавали, ни угроз, ни тем паче избиений, всего этого и в помине не было. Такими заверениями работников следствия постановление о результатах проверки переполнено до краев.
После этого следователи республиканской прокуратуры, как видно, уже считали себя вправе написать: «в связи с признанием Хабаровым своей вины, его раскаянием, извинениями перед родственниками погибшей, наличием других доказательств, изложенных в обвинительном заключении, у работников следствия не было сомнений в виновности Хабарова». Хотя привлечение его к уголовной ответственности является незаконным, «доказательств наличия у них прямого умысла на их совершение не имеется, и, следовательно, они не содержат состава преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР».
Самое примечательное в этом заключении — утверждение, что «работники правоохранительных органов невиновны потому, что у них не было прямого умысла на совершение преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР (» привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности«).»
Страница 16 из 20
