Габдрахман

— Ты не мог бы привести для младшей из сестер хорошего егета. Я бы тогда не искал.

— Постараюсь найти, — согласился Габдрахман. На следующее утро царь говорит своему везиру:

— Сбрей бороду и усы, искусно загримируйся и перемени платье на новое: вечером я поведу тебя в одно место. Только, чур, не выдавать, не показывать своего гнева, иначе будет плохо.

Везир отвечает:

— Ведите меня, куда угодно. Почему я должен гневаться на моего султана за то, что он позвал меня куда-то с собой? Вы можете быть совершенно спокойны за меня.

Поздно вечером царь с замаскированным и переодетым везиром пришел к Мансуру в комнату. Тот, не мешкая, зажег фонарь, открыл лаз в подземелье, спустился сам и позвал за собой друзей. Мансур с фонарем шагает впереди, за ним идет царь, последним робко семенит везир. Ему не дает покоя таинственность подземного похода. «Вай-вай, — думает тревожно везир, — какое может быть под землей ночью дело у царя?» Но не говорит ни слова.

Вскоре пришли куда надо. Там уже их ждут девушки. Как только в проеме подвала показались их шапки, девушки протянули свои руки гостям и помогли им подняться наверх. Затем каждая, взяв кавалера под руку, провела его в полутьме в гостиную и усадила за прекрасно накрытый стол, где было всего вдоволь. Главным же украшением застолья были три прелестные сестры, радостно возбужденные.

Везир, потрясенный увиденным, сидел ни жив, ни мертв в этой веселой компании, но, помня уговор и боясь царя, безмолвствовал. Единственное для него утешение было то, что дочери не узнали в сбрившем бороду и усы, «помолодевшем» кавалере своего отца.

Поели-попили. Мансур веселил хозяек и гостей, и лишь везир не поддавался общему веселью, сидел, затаив свое возмущение. Мансур со старшей дочерью везира удалился в ее комнату. Средняя пригласила в свою комнату царя, но тот уклонился:

— Лучше посидим здесь.

А младшая дочь любезничает с молчавшим везиром-отцом. Тот не знает, что делать, от злости не может усидеть на месте, но, заметив, что царь незаметно для остальных грозит ему пальцем, вынужден сесть обратно и терпеть. Бог знает, сколько времени Мансур находился со старшей из сестер в ее комнате. Когда они вышли оттуда, держа друг друга за руки, гости стали прощаться; девушки приглашали их на следующий вечер.

Разгневанный везир не спал всю ночь и утром явился к царю. Спрашивает:

— Падишах мой, султан мой! Куда вы меня вчера водили и что со мной сотворили?!

Строго глядя ему в глаза, царь ответил:

— Может, ты сам скажешь, почему твои дочери, нарушая законы шариата и правила приличия, тайком собирают у себя молодых людей и веселятся с ними, когда отец спит?

От этих упреков паря душа везира в пятки ушла. Только и сумел он выговорить:

— Эх, падишах мой, султан мой, совсем потерял я голову, сам уж рассуди все по царской строгости.

— Тогда суд будет такой, — сказал царь:— Всех трех твоих дочерей-красавиц вместе с егетом повесить на одной виселице!

Везиру ничего не осталось делать, как покорно склониться перед царем. Тут же снарядили конных гонцов и вестников, и те по всему городу объявили царский приказ:

— Спешите на майдан! Все до одного спешите на майдан!

Народ заполнил все улицы и переулки и сплошным потоком потянулся на площадь перед дворцом царя. Один Мансур ничего не слышал и остался в своем магазине. Но вскоре и за ним явились два стражника и повели его на площадь.

Когда Мансур под стражей проходил перед дворцом, на балконе которого сидел царь со своими везирами и приближенными, его заметила в окно царица… Ай-яй, такого красивого егета собираются повесить. А ведь лицом, осанкой и всей статью он удивительно напоминает самого царя, когда тот был еще молодым«, — подумала она и выбежала на улицу. Остановила конвойных, встала перед Мансуром и начал расспрашивать:»

— Какой грех ты совершил, прекрасный егет? Пропадешь ведь напрасно совсем молодым. Откуда ты родом, где твои родители?

Только теперь Мансур понял, что его повели на казнь, но не проронил ни слова, только повернул голову в сторону и стал глядеть куда-то вдаль. Тогда царица снова встала перед ним и снова начала допытываться, кто он такой: какого отца и какой матери сын. Видя настойчивость и участие незнакомой женщины, Мансур поднял голову, посмотрел ей в глаза и ответил:

— Апай, если я и умру, никто по мне не станет проливать слезы. У меня никого нет. Родители мои были странниками. Когда я появился на свет, они оставили меня в одной деревне у старика со старухой и с тех пор, видно, забыли о своем сыне. Возможно, их уже и в живых нет. Не то вспомнили бы про меня и отыскали… Услышав эти слова, царица громко зарыдала, а Мансур от неожиданности даже растерялся и принялся утешать горько плачущую женщину:

— Что с вами, апай, почему вы плачете?

Царица, не вымолвив ни слова, обняла Мансура и, все так же плача, повела его к царю. Тот, с удивлением наблюдавший за Мансуром и женой, поспешил им навстречу. Еще издали царица обратилась к царю с гневным упреком:

— Ты чуть не казнил собственного сына!