Гедонист

Молодой орк с мгновение еще стоял, недоуменно глядя на изломанное тело, сверкавшее капельками влаги в свете полной луны: он был не в силах понять, что особенного было в этом эльфе, что заставило его отца так горько оплакивать его, будто он был его кровным родичем. Больг хмурился, недовольный тем, что в его такой понятной жизни вдруг появилась загадка, которую он едва ли сможет разгадать. Наконец, услышав, что шаги Азога отдаляются, он отвернулся и, уже не оглядываясь, поспешил вслед за отцом.

Первое полнолуние

Трандуил вздрогнул, сбрасывая с себя оцепенение задумчивости. Кровавая картина, которую он нарисовал в своем воображении, медленно тускнела и исчезала, вытесняемая реальностью: запахами, звуками, цветами, такими яркими по сравнению с мраком его воображения. Король нахмурился, удивляясь, куда завела его фантазия. Он еще теснее прижался к горячему телу орка, ощущая щекой, как мерно вздымается грудь Азога, и прикрыл глаза, наслаждаясь покоем.

Кожа орка была удивительно горячей, шероховатой и грубой наощупь, но Трандуилу нравилось ощущать ее прикосновение; он провел ладонью по плечу любовника, обвел кончиками пальцев длинные шрамы… Азог благодушно рыкнул и еще крепче обнял короля. Все так же рассеянно лаская кожу Азога, Трандуил начал задремывать, чувствуя, как непривычное умиротворение и спокойствие разливаются по его телу. Это было так странно, так сладко — ощущать неизмеримое счастье, столь бесконечное, что у короля не хватало сил даже на то, чтобы радоваться; он просто тихо улыбался, засыпая на груди любимого, и глубоко вдыхал его терпкий запах, мешавшийся с запахами ночи. Что-то изменилось в воздухе, в голосах птиц, в шепоте трав — зимняя застылость уступила место взволнованному ожиданию чего-то чудесного, и Трандуил знал, что это: в Лихолесье наконец-то пришла весна.

Когда король приоткрывал глаза, он видел прихотливые узоры беседки, облитые светом полной луны, и фонтан, журчащий неподалеку: его струи мерцали серебристыми искорками, а в бассейне отражалось чистое темно-синее небо, усыпанное звездами. Раскрылись ночные цветы, и над дворцовым садом поплыл их густой, пряный аромат, от которого у Трандуила тревожно-сладко сжималось сердце… Ветер, касавшийся обнаженного тела короля, был прохладным, но Трандуил, лежавший в объятиях Азога, не чувствовал холода. И он вспомнил, как когда-то давно, в ту странную, упоительную, печальную весну, ознаменовавшую конец его юности, он вот так же лежал, удивляясь жару орочьего тела, и старался не думать о том, что очень скоро он уже не сможет ощутить это тепло.

Молодой принц снял связанного орка с седла. Орк дернулся в путах, зашипел и попытался укусить пленителя за руку, но Трандуил почти не заметил этого, захваченный своими ощущениями: крепкое, сильное тело в его руках, стальные мышцы, перекатывающиеся под кожей, удивительный жар и резкий мускусный запах — запах молодого самца. Некоторое время Трандуил стоял, прижимая к себе пленника, прислушиваясь к необычным ощущениям, не понимая, отчего его сердце бьется так отчаянно, и дыхание перехватывает от какого-то восторженного волнения… Король Орофер, оставляя сына наедине с пленником, бросил мимоходом, что и он в молодости, бывало, «забавлялся с орчатами». Тогда Трандуила покоробили эти слова — он не мог представить себе, как можно вожделеть врага, чудовище, уродливое порождение Тьмы; но сейчас… сейчас дыхание орка опаляло его лицо, злые желтые глаза бесстрашно смотрели в зеленые глаза Трандуила, а тело в его руках было такое горячее, такое крепкое, такое… восхитительное. В молодом орке чувствовалась первобытная мощь, и в этом было нечто пугающее и в то же время — неотразимо привлекательное.

Приняв решение, принц с некоторой поспешностью — будто сам боялся, что передумает — повалил пленника на траву. С бешено колотящимся сердцем он провел рукой по его коже, под которой бугрились мышцы, огладил крепкие ноги, сжал ягодицы… Орк глухо зарычал и забился на земле, силясь извернуться и вцепиться эльфу в горло, но Трандуил, уже почти задыхаясь от возбуждения, которое нахлынуло на него так внезапно, что это даже пугало его, вжал голову пленника в землю и отчего-то задрожавшей рукой раздвинул ему ноги.