Гексаграмма

— Мам? — робко окликнул мальчуган, растерянно и неуверенно прислушиваясь к болезненной тишине. — Мам!

И тут к горлу подкатил не ком уже — сгусток отчаянного, хрипло выплеснувшегося бессилия:

— Мама!

Колени подогнулись сами по себе — сил на то, чтобы пройти в кухню или комнату, не оставалось. В глазах на секунду потемнело от вступившей в колени тупой боли, и к голове прихлынула, нехорошо застучала в ушах кровь.

— Если бы… — просипел Зольф, вцепляясь в растрепавшиеся волосы, и заставил себя встать — встать, чтобы всё-таки убедиться в случившемся.

В доме было холодно, угрожающе полутемно и как-то звеняще пусто. Ничего того, что указывало на вообще присутствие здесь долгого времени человеческого дыхания, не было, а знакомый цветочный аромат словно выветрился дыханием улицы.

Неужели…

Метнувшись к окну, Зольф дрожащими пальцами отсунул разболтанный шпингалет в сторону и отчаянно крикнул:

— Госпожа Дуглас!

Дверь дома напротив со скрипом отворилась, и судя по сдержанному выражению лица выглянувшей женщины, растрёпанной и пушисто-белой от муки — обычно госпожа Дуглас, хозяйка пекарни, особой выдержкой не отличалась и вообще имела обыкновение переходить от яростной ругани до нежнейших воркований, совершенно не делая при этом различий между своими тремя белоголовыми девчонками и вечно витающим в каких-то своих облаках сыном соседки, — дела были совсем плохи.

— А, ты только что пришёл? — хмуро вздохнула она. — Моя Карин уже давно дома.

— Где мама? — еле заставил себя проговорить Зольф, заранее представляя ответ.

— В больнице на Ист-файне.

— Когда был приступ кашля?

Доктор Винклер недовольно затянулся — сигареты в последнее время стали намного хуже, чем прежде, и от них на зубах хрустел металлический привкус, — и покосился поверх мятых бумаг на стул около стены.

Мальчишка, заполошно прискакавший сюда два часа назад и основательно ошеломивший рябоватого сонного санитара, отчаянно вцепившись тому в застиранный ворот измятого халата, казалось, выплеснул весь страх и боль в первые несколько минут; прошло уже немало времени, Винклер неохотно разрешил ему посидеть у него, и мальчуган по-прежнему угрюмо сидел, ссутулившись в своём старом пальто и разглядывая носки пыльных башмаков, так неподвижно и потерянно, словно закаменел.

«Я к маме! К матушке Хольгер! К Мартине Ийон… К вдове Кимбли!»

Вдова того самого Кимбли, которого расстреляли год назад во время локального конфликта, подумал Винклер и вздохнул. Бессердечный отец. Несчастная женщина. Бедный сын.

Некрасивый мальчишка с взрослыми чуть раскосыми глазами, тонконогий неуклюжий диковатый подросток, в чьих чертах почти не читалась аместрийская сильная, полнокровно-светлая сочная кровь, отстранённо мял и крошил в коротких крепких пальцах кусочек замызганного мела, ещё больше вымазывая короткие штаны на коленях и совершенно не обращая на это внимание.

— Прекрати мусорить, щенок! — рявкнул Винклер, ожесточённо потирая слипающиеся от хронического недосыпа клейкие веки. — Будешь сам пол вылизывать, честное слово!

Измазанные белой хрупкой пылью пальцы мальчика обречённо застыли. Округло-угловатый кусок мела зажала дрожащая ладонь.

Почти совершенно состарившись в свои неполные серые сорок пять лет, главный врач Дитрих Винклер не очень любил детей его возраста. Жестокие, бессердечные, вечно попирающие всю ласку. Ни мозгов, ни соображения. Но именно сейчас Кимбли-младший был неприятен и неуместен по другой причине — вовсе не по той, что штабный подполковник Хольгер Левий, мир его праху, слыл своей верностью долгу, жёсткостью и был мало любим подчинёнными. Нет, он даже одобрял такое и искренне соглашался: в армии, как и в больницах, иначе нельзя, особенно в армии замученной, раздражённо набухшей зубастой страны, вечно раздираемой внутренними и внешними нескончаемыми конфликтами.

Угрюмый и огрызливый Винклер, госпитальная ломовая лошадь, упорно продирающаяся сквозь вечную нехватку средств, хрипы больных и постоянное недоедание после не такого уж давнего кризиса, привык к огромному грузу на плечах, и напряжённое молчание рано выросшего ребёнка, сына той насквозь больной хрупкой, очень красивой женщины с застарелой тяжёлой болезнью, которая сейчас лежала на белой расстеленной постели с расплетёнными косами и тревожно, размётано спала, почти физически пригибало его к земле, нагоняя желание бессильно уронить бесполезные руки.

Почему ты винишь меня, чужой ребёнок? Разве я могу что-то сделать сверх того, что в моих силах?

Мальчишка был очень похож на мать, но с виду нежные, по-особенному изящные южные ийонские черты, преломляясь в жёстких ломающихся линиях, были чересчур грубы для тонкого лица. Такие часто бывают счастливыми в обычной жизни — не на поле боя, заставил себя думать Винклер. Ни полководцы, ни политики, ни герои из них не вырастают, уж больно они тощие для такой ноши. Но почему этому угрюмому мосластому недоростку выпали такие испытания?

— Спишь? — раздражённо окликнул он его.