Гении

— Три недели и шесть дней, — резюмировал прибывший колдомедик после получаса размахиваний палочкой над Гермионой. — Я в курсе вашего диагноза, мадам. Случай небывалый.

Врач многозначительно посмотрел на Снейпа, потом на меня, потом опять на Снейпа.

— Значит, так. Никаких волнений, никаких нагрузок. Аппарации, трансгрессии, перемещения через камин категорически противопоказаны. Раз в неделю являться на осмотр. Кушать фрукты, много не пить, цитрусовые исключить полностью. Больше находиться на свежем воздухе. Обязательно спать днем. Еще раз повторяю — никаких волнений! Будем надеяться, что осложнений не будет…

Я слушал вполуха, потрясенный неожиданно пришедшей на ум догадкой. Три недели и шесть дней.

Три недели и шесть дней назад я вернулся к ним.

Они обвенчались тихо, почти тайком.

После ухода колдомедика Снейп в своей обычной манере хмыкнул:

— И что, я теперь, как честный человек…

Ржали мы долго.

А потом я с ног сбился, отыскивая священника, который согласился бы за умеренную плату обвенчать моих гениев по сокращенному обряду и не трепать об этом на каждом углу.

Церемония получилась веселая — а по-другому у нас не бывает. Когда святой отец толкал пафосную речь про заключение браков на небесах, Снейп заметил, что Гермиона побледнела, и на висках ее выступили капельки пота: верный признак подступающей дурноты. Ну, он возьми и рявкни тоном «Двадцать баллов с Гриффиндора!»:

— Короче, Мартин Лютер!

Священник, по-моему, даже обмочился чуток… Быстренько объявил их мужем и женой, на предложение поцеловать невесту получил взгляд, от которого мы на первом курсе икали со страху, и ретировался задом.

А мы спокойно себе двинулись домой, и двигались спокойно до самого крыльца. Но стоило открыть дверь на улицу, тут же оказались в толпе возбужденных, как гамадрилы, и галдящих, как чайки на помойке, журналюг и празднолюбопытствующих. Гермиона взвизгнула и спряталась за Снейпа. Я от неожиданности едва не аппарировал, но вовремя вспомнил, что Гермионе противопоказано. И стрессы ей, кстати, тоже противопоказаны!

Поэтому я применил прием, успешно опробованный Гермионой на ступенях Министерства: выскочил вперед, поднял палочку и заорал во всю глотку:

— Я дурак! Разойдись, а то прибью на хер!

Тех тридцати секунд ступора, в который привело писучих пираний мое выступление, нам хватило, чтобы продраться сквозь толпу — Гермиона вжималась лицом в грудь Снейпа, прячась от жадных взглядов, — и поймать «Ночного Рыцаря»…

Потом мы долго укладывали Гермиону спать, а когда она уложилась, еще дольше отпивались огневиски в гостиной. Меня «унесло» быстрее, чем на метле, и только по этой причине я вдруг начал делиться со Снейпом наболевшим. Со Снейпом! Есть от чего спятить. Рассказал про Джинни, как оказалось дешевой никчемушкой то, что я считал настоящей большой любовью… Но на мой патетический возглас:«И что мне теперь делать?!» Снейп на удивление трезво и как-то очень веско ответил:«Терпеть». А действительно, больше ничего не остается. Сам он без малого сорок лет терпел — и вот нашел же. Значит, будет и на моей улице праздник.

Наутро все газеты пестрели колдографиями бушующего меня, злющего Снейпа и растерянной Гермионы. В редакцию «Пророка», повесившего на передовицу наши удивленные физиономии (видимо, кадр был сделан, когда мы открыли двери и увидели вавилонское столпотворение) и пространнейшую статью под названием «Герои на героине», Снейп отправил анонимное письмо с каким-то сюрпризом. Думаю, в ближайшие полгода там о нас не вспомнят, потому что будут сильно озабочены здоровьем и поголовьем своего штата.

А ибо нехуй.

… Гермиону почти постоянно тошнит. Я стараюсь готовить, когда она спит — ей становится дурно от одного запаха пищи. Едим мы в скоростном режиме, а Гермиона в это время уходит на второй этаж и высовывается в окно почти по пояс, чтобы не чуять. Единственное, что принимает ее взбунтовавшийся организм — овощной суп-пюре без соли. Она худеет на глазах, и если так дальше пойдет, от нее одни глаза и останутся.

Снейп опять сочиняет какую-то супервостребованную хрень. Путь в лабораторию он Гермионе закрыл, и она ужасно скучает, даже книжки ее слабо утешают, хотя я стараюсь доставать для нее самые редкие и хитрозамороченные издания — окрестные букинисты меня уже тихо ненавидят. Я пытаюсь развлекать ее всеми доступными способами, благо мы обзавелись двумя домовиками, и больше половины домашних хлопот я свалил на них. Но Снейп пропадает в лаборатории целыми днями, и от моих усилий толку мало.

А вот с нами обоими ей почему-то становится легче. Вечерами мы по несколько часов гуляем в рощице за речкой-вонючкой: там за деревьями воздух чище. Однажды Гермионе захотелось в Хогсмид — ну, отправились мы туда. Вернулись почти сразу: она не вынесла безжалостно-любопытных взглядов и попросилась домой. Больше мы в Хогсмид не ходим.

Снейп все грозится вернуть мне деньги за лабораторию. Я обижаюсь.