Гибель Эшерова дома

В течение нескольких дней ни Эшер, ни я не упоминали ее имени. Я всеми силами старался рассеять тоску моего друга. Мы вместе рисовали, читали, или я слушал, как во сне, его бурные импровизации на гитаре. Но чем теснее и ближе мы сходились, чем глубже я проникал в душу его, тем очевиднее становилась мне безнадежность всяких попыток развеселить этот скорбный дух, который словно отбрасывал мрачную тень на все явления духовного и вещественного мира. Я вечно буду хранить в своей памяти многие торжественные часы, проведенные наедине с хозяином Дома Эшеров. Но вряд ли мне удастся дать точное представление о тех занятиях, участником которых он делал меня. Беспредельная отвлеченность фантазии Эшера озаряла все каким-то фосфорическим светом. Его мрачные музыкальные импровизации навсегда врезались мне в душу. Между прочим, мне мучительно запомнилась странная осложненная вариация на бурный мотив последнего вальса Вебера. Произведения живописи, создаваемые его изысканным воображением и с каждым мазком переходившие во что-то все более смутное, заставляли меня трепетать тем сильнее, что я не понимал причин подобного впечатления, — эти картины (хоть я как будто вижу их перед собой) решительно не поддаются описанию. Они поражали и приковывали внимание своей совершенной простотой, обнаженностью рисунка. Если смертный когда-либо живописал мысль, то этим смертным был Родерик Эшер. На меня — по крайней мере, при обстоятельствах, в которых я находился, — чисто абстрактные концепции, которые этот ипохондрик набрасывал на полотно, производили впечатление невыносимо зловещее, какого я никогда не испытывал, рассматривая яркие, но слишком определенные фантазии Фюзели.

Одно из фантасмагорических созданий моего друга, не столь отвлеченное, как остальные, я попытаюсь описать, хотя слова дадут о нем лишь слабое представление. Небольшая картина изображала внутренность бесконечно длинного сводчатого коридора или туннеля, с низкими стенами, гладкими и белыми, без всяких впадин и выступов. Некоторые детали рисунка ясно показывали, что туннель лежал на огромной глубине под землею. Он не сообщался с поверхностью посредством какого-либо выхода, и не было заметно ни факела, ни другого источника искусственного света, — а между тем поток ярких лучей струился в него, все затопляя зловещим и неестественно ярким светом.

Я уже упоминал о болезненном состоянии слуховых нервов моего друга, вследствие чего он не выносил никакой музыки, кроме звучаний некоторых струнных инструментов. Быть может, эта необходимость ограничивать себя малым диапазоном гитары в значительной мере и обусловливала фантастический характер его импровизаций. Но легкость, с какой он сочинял свои impromptus, не объясняется только этим обстоятельством. Музыка и слова его диких фантазий (он нередко сопровождал свою игру рифмованными импровизациями) были, по всей вероятности, результатом самоуглубления и сосредоточения, которые, как я уже говорил, наблюдаются у людей в минуты чрезвычайного искусственного возбуждения. Мне легко запомнились слова одной из его песен. Быть может, она поразила меня сильнее, чем другие, вследствие истолкования, которое я дал ее таинственному смыслу: мне казалось, будто Эшер вполне ясно сознает — и притом впервые, — что его возвышенный ум колеблется на своем престоле. Вот слова этой песни — она звучала примерно так:

В зеленой долине, жилище светлых ангелов,

Возвышался когда-то прекрасный, лучезарный замок.

Гордо стоял он во владении монарха Мысли!

Никогда серафим не простирал своих крыльев над более прекрасным зданием.

Пышные златотканые флаги

Развевались на его кровле.

Все это было в старые, давно минувшие годы;

Ветерок, порхая по стенам, уносился, напоенный нежным благоуханием.

Путник, проходя по счастливой долине,

Видел в ярко освещенных окнах,

Как духи плавно двигались под мерные звуки лютни вокруг престола,

На котором восседал в блеске своей славы порфирородный властитель царства.

Жемчугами и рубинами горели пышные двери,

Из дверей вылетали, кружась и сверкая, толпы чудных созданий,

Воспевавших невыразимо чудными голосами мудрость своего повелителя.

Но злые привидения в одежде скорби

Осадили дворец возвышенного монарха.

Пожалеем о нем, — никогда не наступит для него утро!

И вот его царство, его слава, его пышность — полузабытое сказание седой старины.

И ныне путник, проходя по долине, видит сквозь озаренные багровым светом окна,

Как безобразные призраки толкутся под звуки нестройной мелодии,

А из бледных дверей, подобно зловещему потоку, вылетают толпы отвратительных чудовищ

И хохочут, но никогда не улыбаются.

Я помню, что в разговоре по поводу этой баллады Эшер высказал мысль, которую я отмечаю не вследствие ее новизны (многие высказывали то же самое), а потому, что он защищал ее с необычайным упорством. Сущность этой мысли сводится к тому, что растительные организмы также обладают чувствительностью. Но его расстроенное воображение придало этой идее еще более смелый характер, перенеся ее до некоторой степени в неорганический мир.