За машиной тянулся пыльный хвост, капот надоедливо лязгал на каждой выбоине, дорога за прошедшие два — или уже три? — года ничуть не изменилась. Бессильное и не по-летнему холодное солнце никак не могло пробиться сквозь провисшие почти до земли тучи. Дождь, собиравшийся с утра, так и не прошёл. Степь была пуста и уныла и не внушала ничего, кроме отвращения. Чахлые посевы с натугой лезли из сухой земли и желтели на корню.
40 мин, 42 сек 13599
Женщины опять переглянулись. Борг догадывался, что у них на уме. Они всю жизнь прожили в деревне, почти никуда не выезжая, вкалывали от зари до зари, а нажили шиш с маслом. Кроме старого дома и крохотного огорода — ничего и нет. А он, Борг, свой ведь, из местных — в детстве с мужиком грязь на пару месили, в речке до посинения сидели, — прикатил на машине, и ни за что ни про что неведомо сколь денег получить может за совсем чужой дом. Вот и кусай теперь локти. Не уломали мужика в прошлые годы в город податься, а нынче поздно, нынче уже назад, из города бегут.
Толстяк, не обращая внимания на затянувшуюся неловкую паузу, жмурился Лёке, который шумно хлебал из кружки подслащённый вареньем чай. Борг тоже смотрел на ребёнка, думая о своём сыне и о том, что, если бы не затянули с женой, тоже могли бы уже с внуками нянчится. Сама виновата, чёрт её, и нечего каждый раз на поздние роды жаловаться.
Чтобы прервать молчание, он спросил у дочери:
— Мужа-то где потеряла?
— Месяц назад в трудотряд призвали. Второй раз уже в этом году. И зиме ещё грозятся. Не успеет ребёнок к отцу привыкнуть — на тебе! — повестка. И когда это кончится? — Она в сердцах прихлопнула муху и вышла во двор.
Перемазанный Лёка выскочил следом. Хозяйка начала собирать посуду, хозяин тоже встал, снял с вешалки пиджак.
— Мне до конторы добежать надо. А вы к Самохе сходите, он дорогу вам покажет. Он рядом с тем хутором часто бывает. Сами-то не доберётесь — там давеча в обход дорогу накатали. Он за водокачкой живёт, по правую сторону второй дом. Рыжий такой… Да ты же его знаешь, мы у него в запрошлый раз лодку брали.
Они вместе вышли со двора, и дочь аккуратно закрыла за ними ворота на засов. Борг сказал:
— Я тебе бензина привёз. В машине стоит… Так ты себе слей, а канистру я заберу, когда уезжать будем. Она у меня последняя.
— К обеду-то вернётесь? Что бабе сказать?
— Вернёмся, я думаю. Мы там чаи распивать не собираемся, да и не с кем, сам понимаешь. Посмотрим и — назад.
Мужик кивнул и зашагал прочь.
— Не очень-то он и рад, — заметил толстяк, глядя ему вслед. — Ни спасиба, ни пожалуйста.
— Мы с ним никогда услугами не считались. Он мне в своё время здорово помогал, — сказал Борг. — А радоваться… Чему здесь радоваться? Сам видишь, что у них тут за жизнь. Окопались за заборами и носа не кажут. Раньше такого не было. Удивительно, что на полях ещё что-то растёт.
— Ну, живут они не хуже, чем в городе. Я вот по вечерам даже за газетами на первый этаж не спускаюсь. Страшно. Сигнализацию недавно поменял… Да будь здесь так плохо, отсюда бы все разбежались. И ты вот тоже сюда приехал.
— Я ещё не решил, зачем я приехал. Просто я здесь родился. Но знал бы место получше, кажется, на край света уехал бы.
Высокая кирпичная башня водокачки возвышалась над крышами совсем рядом, и они пошли в ту сторону. Ухабистая дорога капризно выгибалась меж заборов, из-за которых кое-где торчали убогие яблони с жухлыми листьями. Вся зелень была словно ржой поедена — даже трава отказывалась расти в этом изуродованном людьми мире. Только вдоль обочин разрастались пыльные лопухи, но и они при ближайшем рассмотрении оказались попорчеными какой-то заразой.
Улица была безлюдна, и неведомо как появившиеся отпечатки множества ног и колёс, сохранённые подсохшей грязью, казались следами давно ушедших времён. Неслышная и невидимая жизнь таилась за заборами, за прочными засовами ворот, за стенами домов.
Их это не удивляло. Безлюдье было привычным, оно было даже желанным — они ничего другого и не ждали. Городские перекрёстки тоже не поражали оживлёнными толпами, а редкие прохожие шарахались в городе друг от друга ещё проворнее.
Из-за поворота показалась стайка быстроногих ребятишек, но, завидев издали незнакомых мужчин, они быстро и без крика исчезли за ближайшими воротами.
Толстяк засмеялся. Испуг детей почему-то позабавил его.
— Надеюсь, никому не придёт в голову стрелять в нас из обрезов? — со смешком обронил он.
— В деревнях всякое бывает. Могут и подстрелить, — сказал Борг, желая сбить с него эту неуместную на его взгляд игривость. Ишь ты, словно в зоопарк приехал.
Толстяк решил отнестись к его словам, как к шутке, но улыбку всё же убрал.
На перекрёстке свернули и вышли на обширный пустырь. Прежде на нём стояло здание продмага, от которого теперь остался только полуразобранный фундамент и несколько забитых мусором ям. Мириады мух роились над ними, вызывая своим назойливым гудением неприятные воспоминания о мясокомбинате, где Боргу довелось некоторое время работать.
У водокачки стояла очередь человек в пятнадцать. Одни старухи. Все с вёдрами, с бидонами и с кастрюлями. Пришла машина с керосином. Она стояла тут же, заляпанная кошмарным слоем грязи. Кабина была открыта, из цистерны текло, и кто-то заботливо подставил кастрюлю. Капли размеренно звенели по дну. Водителя нигде не было видно.
Толстяк, не обращая внимания на затянувшуюся неловкую паузу, жмурился Лёке, который шумно хлебал из кружки подслащённый вареньем чай. Борг тоже смотрел на ребёнка, думая о своём сыне и о том, что, если бы не затянули с женой, тоже могли бы уже с внуками нянчится. Сама виновата, чёрт её, и нечего каждый раз на поздние роды жаловаться.
Чтобы прервать молчание, он спросил у дочери:
— Мужа-то где потеряла?
— Месяц назад в трудотряд призвали. Второй раз уже в этом году. И зиме ещё грозятся. Не успеет ребёнок к отцу привыкнуть — на тебе! — повестка. И когда это кончится? — Она в сердцах прихлопнула муху и вышла во двор.
Перемазанный Лёка выскочил следом. Хозяйка начала собирать посуду, хозяин тоже встал, снял с вешалки пиджак.
— Мне до конторы добежать надо. А вы к Самохе сходите, он дорогу вам покажет. Он рядом с тем хутором часто бывает. Сами-то не доберётесь — там давеча в обход дорогу накатали. Он за водокачкой живёт, по правую сторону второй дом. Рыжий такой… Да ты же его знаешь, мы у него в запрошлый раз лодку брали.
Они вместе вышли со двора, и дочь аккуратно закрыла за ними ворота на засов. Борг сказал:
— Я тебе бензина привёз. В машине стоит… Так ты себе слей, а канистру я заберу, когда уезжать будем. Она у меня последняя.
— К обеду-то вернётесь? Что бабе сказать?
— Вернёмся, я думаю. Мы там чаи распивать не собираемся, да и не с кем, сам понимаешь. Посмотрим и — назад.
Мужик кивнул и зашагал прочь.
— Не очень-то он и рад, — заметил толстяк, глядя ему вслед. — Ни спасиба, ни пожалуйста.
— Мы с ним никогда услугами не считались. Он мне в своё время здорово помогал, — сказал Борг. — А радоваться… Чему здесь радоваться? Сам видишь, что у них тут за жизнь. Окопались за заборами и носа не кажут. Раньше такого не было. Удивительно, что на полях ещё что-то растёт.
— Ну, живут они не хуже, чем в городе. Я вот по вечерам даже за газетами на первый этаж не спускаюсь. Страшно. Сигнализацию недавно поменял… Да будь здесь так плохо, отсюда бы все разбежались. И ты вот тоже сюда приехал.
— Я ещё не решил, зачем я приехал. Просто я здесь родился. Но знал бы место получше, кажется, на край света уехал бы.
Высокая кирпичная башня водокачки возвышалась над крышами совсем рядом, и они пошли в ту сторону. Ухабистая дорога капризно выгибалась меж заборов, из-за которых кое-где торчали убогие яблони с жухлыми листьями. Вся зелень была словно ржой поедена — даже трава отказывалась расти в этом изуродованном людьми мире. Только вдоль обочин разрастались пыльные лопухи, но и они при ближайшем рассмотрении оказались попорчеными какой-то заразой.
Улица была безлюдна, и неведомо как появившиеся отпечатки множества ног и колёс, сохранённые подсохшей грязью, казались следами давно ушедших времён. Неслышная и невидимая жизнь таилась за заборами, за прочными засовами ворот, за стенами домов.
Их это не удивляло. Безлюдье было привычным, оно было даже желанным — они ничего другого и не ждали. Городские перекрёстки тоже не поражали оживлёнными толпами, а редкие прохожие шарахались в городе друг от друга ещё проворнее.
Из-за поворота показалась стайка быстроногих ребятишек, но, завидев издали незнакомых мужчин, они быстро и без крика исчезли за ближайшими воротами.
Толстяк засмеялся. Испуг детей почему-то позабавил его.
— Надеюсь, никому не придёт в голову стрелять в нас из обрезов? — со смешком обронил он.
— В деревнях всякое бывает. Могут и подстрелить, — сказал Борг, желая сбить с него эту неуместную на его взгляд игривость. Ишь ты, словно в зоопарк приехал.
Толстяк решил отнестись к его словам, как к шутке, но улыбку всё же убрал.
На перекрёстке свернули и вышли на обширный пустырь. Прежде на нём стояло здание продмага, от которого теперь остался только полуразобранный фундамент и несколько забитых мусором ям. Мириады мух роились над ними, вызывая своим назойливым гудением неприятные воспоминания о мясокомбинате, где Боргу довелось некоторое время работать.
У водокачки стояла очередь человек в пятнадцать. Одни старухи. Все с вёдрами, с бидонами и с кастрюлями. Пришла машина с керосином. Она стояла тут же, заляпанная кошмарным слоем грязи. Кабина была открыта, из цистерны текло, и кто-то заботливо подставил кастрюлю. Капли размеренно звенели по дну. Водителя нигде не было видно.
Страница 3 из 11
