Горькое счастье

Выскользнув из столовой, я поспешила в комнату, где достала из заветной шкатулки давно уже припасенное зелье. Дрожащие руки не в силах были открыть плотно подогнанную пробку, но все же справились с этой задачей, и вскоре на бледно-серую гладь зелья упали первые капли моей крови. Я уставилась на флакон, дожидаясь, пока зелье поменяет свой цвет, ведь если это случится — значит, моя догадка верна, и у меня будет ребенок.

Серое зелье покрылось рябью, замерцало и приобрело пронзительно синий цвет. Из моей груди вырвался выдох, полный облегчения. У меня будет сын!

Время до родов пробежало незаметно. Воспоминания о ночи, которой, возможно, и не было, плавно стирались. Люциус, вопреки ожиданиям, узнав о беременности, перестал надолго отлучаться из мэнора. И, можно даже сказать, у нас с ним впервые со свадьбы стали налаживаться нормальные отношения. Чем ближе приближалось время родов, тем внимательнее становился Люциус. Он окружил меня заботой, на которую я даже не смела надеяться. Что-то очень близкое к тому, о чем я мечтала с самого детства, появилось между нами. Нет, это была далеко не любовь, я бы сказала, что мы наконец-то смогли обрести понимание. Больше не было бессмысленного молчания, не было недовольства, так часто мелькавшего на лице Люциуса в первые месяцы брака. Была затаенная нежность, когда он думал, что я не вижу его взглядов. Была всепоглощающая любовь к сыну, и любая прихоть маленького Драко исполнялась в кратчайшие сроки. Были разговоры, переваливающие за полночь и приносящие нам обоим удовлетворение. А еще были ночи, полные страсти, и я смогла убедиться на собственном опыте, что значит быть с кем-то душой и телом.

Наверное, в какой-то момент после рождения Драко моя любовь к Абрахасу плавно перекинулась на его внука, ведь стоило сыну открыть глаза — и мое сердце замирало от переполнявшего счастья. Такие же серые, пронзительные глаза заглядывали мне в душу, и, казалось, видели ее всю до самого дна.

Когда же я заводила разговор о том, что было бы неплохо свозить Драко к дедушке, Люциус обычно отшучивался, что тот страшно занят своими обожаемыми финансами и как раз сейчас воплощает в жизнь очередной масштабный проект. Иногда мне казалось, что свекр отдал непосредственный приказ — ни в коем случае не допустить моего появления во Франции. Но по здравому размышлению я понимала — это откровенный бред, ведь не мог же родной дедушка не захотеть увидеть внука.

О той ночи, которую я смутно помнила, мне так и не удалось ничего узнать. Домовики молчали, и как я ни пыталась, но так и не смогла заставить их говорить, словно чей-то приказ, гораздо весомее моего, накрепко связал им языки.

Годы шли, неуправляемой чередой неслись вперед. Прошло лето, наступило Рождество, весна и день рождения Драко. И так нескончаемая череда из дней, недель, месяцев. Все это слилось для меня в один миг, в котором всегда и везде на первом месте был мой Драко. Я не могла нарадоваться на сына, не могла не зайти к нему ночью, чтобы еще раз проверить: укрыт ли он, тепло ли ему. Люциус ворчал, что если я так и дальше буду трястись над ним, то вместо нормального парня у нас вырастет сопливый маменькин сынок. Но что я могла поделать? Это было выше меня. Я просто не могла заставить себя лишний раз не улыбнуться ему, не поцеловать, не пригладить шелковистые волосы.

А потом в наш дом пришла беда. Драко уже был второкурсником Хогвартса, когда из Франции прибыли новости — Абрахас Малфой находится на пороге смерти, и колдомедицина уже ничем не может ему помочь.

Я помню, как больно сжалось сердце, когда побледневший Люциус с трудом сел в кресло, вмиг постарев на несколько лет. Помню, как сильные пальцы судорожно смяли клочок пергамента, а потом он поднял на меня больные глаза и тихо произнес:

— Отец умирает.

Снова два слова, которые должны были перевернуть мою жизнь. Я тогда вцепилась пальцами в подлокотники, чтобы унять готовое сорваться с губ рыдание — не сейчас, не время проявлять чувства.

— Надежды нет? — знал бы кто, чего мне стоил спокойный, ровный голос, когда все внутри замирало в ожидании очередной беды.

— Драконья оспа. Запущенная стадия. Колдомедик говорит, что нам стоит увидеться с ним, пока… — голос Люциуса прервался, да и не зачем было заканчивать это предложение.

— Я соберу вещи, — я поднялась, мягко коснулась плеча мужа и, не удержавшись, крепко обняла его, надеясь сделать горе чуточку слабее. Во Франции мы были спустя час. Особняк встретил нас оглушительным молчанием и опущенными шторами. Седой колдомедик уже ждал нас, чтобы проводить до комнаты больного. Уже на самом пороге он остановился и наложил на нас сложные чары.

— Это предосторожность, — пояснил он, заметив мой недоуменный взгляд. — Пусть болезнь уже и прошла активную стадию, все равно есть вероятность заразиться.