Город 30

Только вот адвокат демона тоже принял решение — что раз уж охота сделать все так хорошо (в смысле качественно), то почему бы не сделать так? И тело, не совершившее еще ни одного движения, но начавшее готовиться к шагу в сторону двери кабинета было развернуто против часовой стрелки — восток, север, запад, юг, снова восток, но уже не стоя на ногах — падая на стол. Нет не на стол, а на меня лежащего на столе. И в течение этого разворота тщедушное, туберкулезное тело дока разорвало — выгнуло окрашенные в пастельные тона стены и проломило низкий потолок — оно заполнило собой весь изрядно разросшийся кабинет. И тут даже было интересно, что именно правда — напрягая волю можно было сменить картинку действительности с гиганта, что ломал стены и внутри которого бились неясные тени, на обыденную картину кабинета с доком, что зашелся в туберкулезном кашле и упал на мою грудь, но в этой обыденности не все было нормально, не все хорошо, точнее хорошо не было — сквозь стены и потолок мерещились новые масштабы кабинета и титанические бледно-зеленовато-желтые тени, что создавали вокруг дока еще одну его фигуру, но уже не страдающую от физической немощи и исполненную власти. Что правда? А мозг внезапно переполнился уверенностью в знании единственно верного ответа пришедшего в него из страшного и бесконечно отдаленного и бурного прошлого, через память не пресекаемой чреду поколений и ответа (даже когда уже сейчас не ожидалось ничего хорошего) заставившего попытаться отстраниться от дока и даже позволившего втиснуться от ужаса в глубь столешницы и звучавшего приблизительно так (если можно облечь рваные образы и неясные ассоциации в железо слов) — Все — правда.

Но мыслей этих не было — они просто не успели появиться, потому что Док навалился всем весом своих пятидесяти килограмм на стол (вообще совсем немного, но сейчас… Более чем достаточно) и уперся обеими руками в мою грудь, левая его рука смела, не заметив обе мои руки боксера и тяжелоатлета, когда я попытался рефлекторно с омерзением отстраниться от него. Но даже это я не смог заметить — действие рук было машинально — я не узнал о нем, зато я увидел лицо Дока — оно парализовала меня на последующие девяносто семь секунд, когда он развернулся и стал уходить. Потому что некоторая двойственность, что еще оставалась (правда ранее едва заметная и основной намек на ее присутствие — многослойное выражение глаз Дока. Только в самом верхнем слою, четко виделось выражение, более глубокие слои не различались, но наличие этих слоев определенно было) окончательно исчезла — в его глазах сохранился только самый глубокий слой и теперь его можно было наконец-то осознать. Ненависть, но что ненависть в сравнении с такой тягой к разрушению. И только сейчас я понимаю, что за глазами, я не обращал внимания на его лицо. Сказать, что это было малоприятное зрелище нельзя — это предполагает некоторую кроху минимальной нейтральности в восприятии и все-таки какого-то приятия картины. Принять картину было нереально — и так тонкие черты лица дока заострились и стали хрупкими до ломкости, губы несколько бесформенные и плохо очерченные обернулись двумя тонкими линиями, разделяющими поочередно усы, зубы и бороду, нос со слабой горбинкой загнулся, так уважаемой гением Дали логарифмической спиралью, из которых по утверждению авторитета того же Гения состоит все на свете, но здесь он ошибался (или быть может, что определенно вернее — эта картина не принадлежала к этому свету) и логарифмическая спираль присутствовала только в контуре самого кончика носа, а все остальное состояло из переломленных прямых линий, глазницы запали и спрятались глубоко под брови и тень носа, да и сам цвет кожи внезапно стал безжизненно-пепельным.

— Ты слаб, напуган, расстроен. Я успокою тебя и все разъясню. Тебе понравиться. — Ни в голосе ни в выражении глаз у дока не было ни малейшей тени той доброты, что звучала в словах, строении его фразы, интонации (нежной, мягкой и сладкой до приторности), нет, в них был только адский садизм. Кем же мне нужно быть что бы мне понравилось то что можно готовить с таким выражением глаз? — Сейчас, тебе будет адски хорошо.

И его руки что лежали над раной разошлись, но они не скользнули по моей груди, нет — они остались на месте просто края раны разошлись и я увидел, как выглядит теперь моя грудная клетка изнутри. Зрелище малоприятное (теперь это слово подходит как ни как это моя грудная клетка): ребра, частично угадываемые через плевру, легкие — две штуки, вены и артерии — много, пищевод, желудок и всякие мелочи (наподобие лимфатических узлов), но сердце отсутствовало. На его месте расположилась четырех дюймовая от раздвоенного языка до кончика хвоста ящерица (по крайней мере, нечто похожее), она (ящерица) дремала, позволив внимательно изучать так выделяющийся на фоне черно-зеленой чешуи поблескивавшей от слизи раздувшийся, толстый изрядно набитый прозрачно-изжелта-белесый живот, сквозь который можно было пытаться рассмотреть остатки обеда и ужин ящерицы полностью.