Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
317 мин, 45 сек 2920
С новой силой вдавливаю Кирилла в стену, другой рукой тянусь к ширинке на его штанах. Хочу, но желание другое — не просто животное, не любительская потребность удовлетворить себя.
Я хочу его. Я. Хочу. Его.
— Хочу… — шиплю, рычу, желая заорать на него.
— И я тебя… — высвобождает свою шею, пару мгновений стоит передо мной и говорит открыто, не сдерживаясь, но испытывая чувство вины. — Я хочу тебя.
Он серьезен, подавлен. Если бы мог, если бы был слабым — он убил бы себя за это желание; во мне его чувства вызывают двойственные эмоции…
Я как будто делюсь надвое, а после множусь, и сотни частей моего тела, крупицы моих душ обретают очертания, становятся плотными, осязаемыми; они наливаются красками и, собираясь воедино, становятся мной. Новым мной. Еще одним мной, но другим — способным понять, признать и поверить.
Как мы с ним далеки друг от друга, блядь, как же далеки…
Если бы здесь были окна, они бы запотели. Балконная дверь тоже, и зеркала. Все стеклянные большие поверхности вспотели бы вместе с нами…
Хочу сказать ему, чтобы даже не думал, не придумывал ничего, но Кирилл и не думает. Он отключил свой мозг. Сейчас он просто тело — одна большая клетка, обжигающая, эмоциональная, жаркая. Он не стесняется, не скован страхом или чем-то другим; он движется вместе со мной, медленно, не думая ни о чем. Смотрит в глаза, чуть приоткрывает рот, чтобы дышать пересохшим горлом; одной рукой обнимает затылок, второй — смазывает пот со лба — со своего, с моего, — проводит пальцами по моей щеке…
Блядь, что ты делаешь? Это уже слишком…
Осторожно прикрываю за собой дверь. В коридоре ждёт Марк. При нём пистолет и дубинка за поясом.
— Марк…
Единственный верный мне человек. Он ободряюще улыбается и кивает в ожидании указаний.
— Я уезжаю. Как он проснётся, в спальню его, к Артёму. И держи до тех пор, пока не захотят уехать. Или пока не вернусь я…
Еще пару минут я объясняю, что делать, на что стоит обратить в лагере особо пристальное внимание, а потом ухожу. Моя сбивчивая речь, расшатанное сознание Марка совсем не пугают, не удивляют. Он всё понимает.
Пересекаю небольшое поле до автостоянки и сажусь за руль. Давно я не сидел за рулём, очень давно. Завожу мотор, через несколько секунд выезжаю за ворота.
Что я упустил в этой жизни? Наверно, всё. Но один момент исправить могу — убить чудовище, породившее меня на свет…
Смотрит, как на врага, а из меня продолжает выплёскиваться грязь. Ничтожное чмо, да как он может теперь вот так, ничего не предпринимая?! Взбодрись, блядь! Что сделать, чтобы привести его в чувство, скинуть эту маску безразличия, ведь Бес держится даже после упоминаний об отце. Но теперь-то я могу сказать точно: этот старый пидорас, седой ублюдочный козёл, он что-то сделал с ним. Не знаю что, не хочу даже представлять, — однако это было, сомнений нет.
— Думаешь, тебя кто-то пожалеет? Считаешь, я или Тёмка сжалимся над тобой, пожалеем и приголубим, суку такую? — так и чувствую, что в любой момент мне прилетит в челюсть его кулак, но Бес лишь смотрит исподлобья — ломает себя или проверяет на прочность? А я продолжаю злить его — пусть лучше злится, чем так. Лучше пусть будет собой, но в глазах его горит огонь. — Лучше бы он сразу убил тебя. Лучше бы сразу…
Что было бы, если бы Беса не существовало? Наши жизни не были бы сломаны? Вдруг, в тот момент, когда Бес чуть улыбается, насмешливо и зло, я понимаю одну сложную и простую вещь: без него всё было бы еще хуже. Без него мы не были бы собой. В нас не проявилось бы то, что есть — наша сущность, наш характер. Возможно, мы с Артёмом бы продолжали встречаться или даже жили бы вместе, но…
Нет. Теперь эта мысль так же далека, как и мой трезвый разум. А может, я хочу быть пьяным? Может, хочу, чтобы продолжалось именно так, как идет сейчас?
— Ты слышишь меня? Слышишь, что я говорю? Я еще не закончил…
— Ты и так уже дохуя сказал! — рычит он, и голос его — гром среди ясного неба. Бес снова здесь, сейчас — со мной. Вернулся, и та малюсенькая частичка жалости, зарождающаяся во мне по отношению к Бесу, рассеивается.
Он хватает меня за горло и поднимает, к стене прижимает и давит, давит в неё. Как я был слеп, глуп, раз подумал, что Беса можно сломить. Он стискивает мою шею сильными руками, длинными тонкими пальцами, и я готов стонать от возбуждения, крайне потрясающего, великолепного и захватывающего.
— Костя…
Он попросил называть его по имени — хорошо.
— Костя…
Не отпускай, сожми так, чтобы я задохнулся. Или…
Я хочу его. Я. Хочу. Его.
— Хочу… — шиплю, рычу, желая заорать на него.
— И я тебя… — высвобождает свою шею, пару мгновений стоит передо мной и говорит открыто, не сдерживаясь, но испытывая чувство вины. — Я хочу тебя.
Он серьезен, подавлен. Если бы мог, если бы был слабым — он убил бы себя за это желание; во мне его чувства вызывают двойственные эмоции…
Я как будто делюсь надвое, а после множусь, и сотни частей моего тела, крупицы моих душ обретают очертания, становятся плотными, осязаемыми; они наливаются красками и, собираясь воедино, становятся мной. Новым мной. Еще одним мной, но другим — способным понять, признать и поверить.
Как мы с ним далеки друг от друга, блядь, как же далеки…
Если бы здесь были окна, они бы запотели. Балконная дверь тоже, и зеркала. Все стеклянные большие поверхности вспотели бы вместе с нами…
Хочу сказать ему, чтобы даже не думал, не придумывал ничего, но Кирилл и не думает. Он отключил свой мозг. Сейчас он просто тело — одна большая клетка, обжигающая, эмоциональная, жаркая. Он не стесняется, не скован страхом или чем-то другим; он движется вместе со мной, медленно, не думая ни о чем. Смотрит в глаза, чуть приоткрывает рот, чтобы дышать пересохшим горлом; одной рукой обнимает затылок, второй — смазывает пот со лба — со своего, с моего, — проводит пальцами по моей щеке…
Блядь, что ты делаешь? Это уже слишком…
Осторожно прикрываю за собой дверь. В коридоре ждёт Марк. При нём пистолет и дубинка за поясом.
— Марк…
Единственный верный мне человек. Он ободряюще улыбается и кивает в ожидании указаний.
— Я уезжаю. Как он проснётся, в спальню его, к Артёму. И держи до тех пор, пока не захотят уехать. Или пока не вернусь я…
Еще пару минут я объясняю, что делать, на что стоит обратить в лагере особо пристальное внимание, а потом ухожу. Моя сбивчивая речь, расшатанное сознание Марка совсем не пугают, не удивляют. Он всё понимает.
Пересекаю небольшое поле до автостоянки и сажусь за руль. Давно я не сидел за рулём, очень давно. Завожу мотор, через несколько секунд выезжаю за ворота.
Что я упустил в этой жизни? Наверно, всё. Но один момент исправить могу — убить чудовище, породившее меня на свет…
Глава 10
Я пьян, расстроен и разочарован в Нём. Смотрю и вижу слабого, безвольного человека, даже не пытающегося оправдать себя и свои действия, не думающего о том, что будет дальше. Бес — огромный, сильный физически и безумно красивый, как бы мне не хотелось признавать это, — сидит, прислонившись к стене и сложив руки на коленях. Рядом — почти пустая бутылка коньяка. Мы пьяны оба, и я понимаю: он сам почти никогда не пьёт. Обычно он не пьёт.Смотрит, как на врага, а из меня продолжает выплёскиваться грязь. Ничтожное чмо, да как он может теперь вот так, ничего не предпринимая?! Взбодрись, блядь! Что сделать, чтобы привести его в чувство, скинуть эту маску безразличия, ведь Бес держится даже после упоминаний об отце. Но теперь-то я могу сказать точно: этот старый пидорас, седой ублюдочный козёл, он что-то сделал с ним. Не знаю что, не хочу даже представлять, — однако это было, сомнений нет.
— Думаешь, тебя кто-то пожалеет? Считаешь, я или Тёмка сжалимся над тобой, пожалеем и приголубим, суку такую? — так и чувствую, что в любой момент мне прилетит в челюсть его кулак, но Бес лишь смотрит исподлобья — ломает себя или проверяет на прочность? А я продолжаю злить его — пусть лучше злится, чем так. Лучше пусть будет собой, но в глазах его горит огонь. — Лучше бы он сразу убил тебя. Лучше бы сразу…
Что было бы, если бы Беса не существовало? Наши жизни не были бы сломаны? Вдруг, в тот момент, когда Бес чуть улыбается, насмешливо и зло, я понимаю одну сложную и простую вещь: без него всё было бы еще хуже. Без него мы не были бы собой. В нас не проявилось бы то, что есть — наша сущность, наш характер. Возможно, мы с Артёмом бы продолжали встречаться или даже жили бы вместе, но…
Нет. Теперь эта мысль так же далека, как и мой трезвый разум. А может, я хочу быть пьяным? Может, хочу, чтобы продолжалось именно так, как идет сейчас?
— Ты слышишь меня? Слышишь, что я говорю? Я еще не закончил…
— Ты и так уже дохуя сказал! — рычит он, и голос его — гром среди ясного неба. Бес снова здесь, сейчас — со мной. Вернулся, и та малюсенькая частичка жалости, зарождающаяся во мне по отношению к Бесу, рассеивается.
Он хватает меня за горло и поднимает, к стене прижимает и давит, давит в неё. Как я был слеп, глуп, раз подумал, что Беса можно сломить. Он стискивает мою шею сильными руками, длинными тонкими пальцами, и я готов стонать от возбуждения, крайне потрясающего, великолепного и захватывающего.
— Костя…
Он попросил называть его по имени — хорошо.
— Костя…
Не отпускай, сожми так, чтобы я задохнулся. Или…
Страница 68 из 83
