Холлоуин

Громом его не поразило. Вообще не приключилось ничего необычного или запоминающегося. Просто он вдруг оказался в темноте и посреди зверского холода. И через мгновение чуть не упал — когда его настигла дезориентация. Почти слепо смотритель вытянул руку, зашарил перед собой, по сторонам… наткнулся на стену. Привалился к ней. Несколько минут простоял, приходя в сознание; голова кружилась, лицо горело — от мороза. Он упал с сотниметровой высоты — в туннель, пробитый в теле Таррхеда. Причем пробитый в точности под тем же уклоном, под которым наверху шла лифтовая шахта, — пол под ногами имел ощутимый скос, смягченный ребристым, цепким покрытием. Правее, наверху маячило бледное пятно, выход из туннеля; поднявшись туда, он смог бы узреть над головой Кен Синг во всем его белоснежном, равнодушном великолепии. Но наверх смотрителю было не надо, он опасался, что лифт сочтет его промедление отказом и вернет обратно, и потому он заторопился к выходу.

Холод обрушился на него — вековечный холод горного ледника. Здесь, у вершины горы давно воцарилась зима. Ветер давил — мягкой, но чудовищной ладонью, пытаясь запихнуть человека в ту червоточину, из которой он, ничтожная букашка, посмел высунуться. Но смотритель, дэн Эо, не сдавался. Пару десятков шагов до транспорта он преодолел, упрямо бросаясь навстречу ветру, — и тот поддался и расступился, пропуская человека к кабине. Распахнулась дверца, заурчал мотор. Круговик, лежавший на боку (крохотная планета, опоясанная трехслойным радужным кольцом), тронулся и покатился, постепенно поднимаясь на ребро. Дальше от смотрителя ничего не требовалось (и не зависело) — проглотив универсальный ключ, круговик на автомате повез пассажира вниз, по специальной колее, серпантином опоясывающей Таррхед. Человек бы здесь не прошел, колея подчас шла по отвесной стене, и круговику приходилось разворачивать ведущее колесо горизонтально. Подвешенная в его центре кабина чуть подрагивала — столь силен был горный ветер. Аттракцион был, право, не для слабонервных, но дэн Эо им, скорее, наслаждался, пока однообразие пейзажа не начало его утомлять. С одной стороны мелькала каменная стена, то приближась вплотную, то отдаляясь, когда, минуя складки горного «подола», серпантин превращался в вынесенную эстакаду. Над головой курились роги Таррхеда и воздвигалось, покрытое ослепительно белым руном ледника, его упрямое чело. Вокруг же были горы…

А внизу — долины.

Карта под рукой указывала место назначения — поселение Виллинг. Смотритель легко отыскал его среди окрестных скал — округлая долина ничто так не напоминала, как чашку капуччино, покрытую шапкой взбитых сливок. Как ни странно, ее «притоки», извилистые боковые долины и каньоны, были почти свободны от тумана. Похоже, он попросту стек в низинный Глен-Виллинг.

«Должно быть там темно», — пришло дэну Эо в голову. Однако в заполненной туманом (или низким облаком) долине чудилось нечто до странности уютное, манящее. — «Темно, но потеплее, чем здесь».

И он поежился. Льдистая прозрачность и снежная белизна уже утомили его до крайности; темнота манила, суля отдохновение для усталых глаз.

Серпантин закончился где-то на двух третях пути с Таррхеда. Дальше пришлось пересаживаться на вездеход, загнанный в пещерный гараж; колея превратилась в узкую горную дорогу с ограничивающими столбиками по краю. Спускаясь вниз, смотритель Кен Синга словно проходил сквозь время: наверху царили высокие технологии и высокий стиль, внизу — примитивизм, голая функциональность, довольно трогательно и жалко скрашенная вышитыми чехлами на сидениях и игрушкой на ветровом стекле. Пестрые чехлы, кажется, были тканными, ручной работы; тряпичная игрушка изображала птицу с человеческим лицом… мир-гамма во всей красе, что еще сказать.

Однако, стоило признаться, что приземистый вездеход казался поудобней и понадежней эквилибриста-круговика, хотя подобное чувство и было абсолютно ложным — что может быть надежней альфанских технологий? Никто, как известно, не бережет себя сильнее, чем долгожители-альфы, которым воистину есть, что терять.

И кому, с другой стороны, любить риск, как не природному бетанцу?

На боку яблока было написано «Съешь меня». Когда его растили, на этом месте, видимо, приложили специальный трафарет, и слова отпечатались — зеленоватым узором на красной кожуре. Яблоко принесли вместе с завтраком «за счет заведения». И он, хотя аппетита у него совершенно не было — как ночью не было сна, — все разглядывал фрукт на подносе, представляя его гладкую твердоватую кожуру, которая, наверняка, оцарапает десны; спелый рассыпчатый вкус; прохладный сок с кислинкой… сменится она металлической горечью во рту? Или он ничего не почувствует?

Съешь меня, — приказывало яблоко.

Вот мой тебе совет.

Неужели ты думал, что тебя не найдут и не достанут?

Съешь, пока тебя просят по-хорошему.

«Спасибо, что-то я не в аппетите».

Яблоко ударилось о стену, оставив мокрое пятно в брызгах мякоти.

Призрак, заточенный в окно гостиничного номера, рыдал дождевыми слезами.