Холлоуин

Полусвет-полумрак. В кабинете резко пахнет медициной и отвратительно — кровью; горит только одна бледно-синяя лампа. Ливень гремит за окном — подоконник весь в брызгах и грязных подтеках. Водяная пыль летит в лицо, но человек у открытого окна словно бы этого не замечает. Вот он поворачивает голову и глядит на другого человека. Тот лежит в обшарпанном хирургическом кресле и, кажется, спит. Или он без сознания? Рука, освобожденная от фиксаторов, безвольно откинута; выше локтя видно ярко-красное, вздувшееся пятно от укола. Даже в глубоком наркотическом сне он выглядит истощенным и больным — свинцовые синяки залегли под глазами, смуглая кожа посерела. Человек у окна смотрит на спящего. С напряжением. С жестким вниманием. И, наверное, с жалостью. Правда, жалость эта крайне сурова и расчетлива — так человек смотрел бы на издыхающего пса: усыпить? или пусть сам домучается?

За стеной разговаривают, но никто не решается нарушить молчаливое уединение господина советника и безымянного бродяги.

Убить? Или пусть помучается?

— Люшес, — негромко зовет человек.

И следит — дрогнут ли веки, откроются ли глаза, придет ли ответ? Разумеется, нет. И человек отворачивается. Сильно трет переносицу. Он тоже устал и раздражен.

— Его сейчас легче добить, чем подлечить, — отвечает он всем слышащим сразу и пожимает плечами.

Вполне очевидно, что Люшес рин-Фонтейн Одекирк бесполезен для следствия — он вовремя стер себе память и полностью недееспособен, даже под суд не отдашь. В коридоре уже стоят санитары из психиатрической клиники.

И надо что-то решать…

«Эхо есть», — думает человек у окна. — «Но настолько слабое»…

Для него, перекликаясь сумрачным эхом, шумят два дождя. Один, проливной, — за окном; другой, сумасшедший, — в полумертвом сознании спящего.

Монотонная песня плыла над миром: гудел ветер.

Он очнулся среди облаков и не сразу сообразил, что не летит и не падает, а всего лишь лежит на полу. Потолок и пол опять стали прозрачными. Он был в Кен Синге. Вставала заря; мир был окрашен лиловым, оранжевым, алым. Наклонная матовая колонна, ствол экспресс-лифта, на глазах покрывалась громадными розовыми цветами.

Смотритель лежал. Вставать не хотелось. Он был в свитере и брюках, а стилсьют испарился; очевидно, он оставил маскировочный костюм в вездеходе, когда уходил… Уходил? Последнее, что смотритель запомнил, прежде чем потерять (кажется) сознание: как он, кляня все на свете (а особенно свою гнусную судьбу), чуть ли не ползком спускается по горной дороге, а вокруг хлещет дождь вперемешку с градом. Но как он очутился в замке? Неужели телепорт — по воле своего хозяина, несомненно — смилостивился и вернул пропавшего сторожа обратно в замок? Он потрогал волосы, — сухие. Свитер тоже сухой. Сколько он здесь провалялся…? И вдруг, словно удар, смотрителя поразила до крайности неприятная мысль: что если он никуда не уходил? Что если он не спускался на Таррхед, не был в долинах, но просто упал вчера в обморок — или был усыплен, когда прикоснулся к сенсорной панели лифта? Ну да! И всю ночь мучился кошмарными снами — про туманных птиц, которые становились людьми; про стариков, которые пытались его отравить (по приказу Альдийца, естественно!)… про дождь, заливающий глаза, про путешествие пешком вниз с горы. Последнее помнилось чрезвычайно смутно, отрывочно. Зато бредовый кошмар с участием тумана, птиц и жителей Виллинга он, кажется, мог бы записать по памяти во всех подробностях.

Ничего себе — праздничный сон!

Который час, интересно?

Он приподнялся — и едва не упал обратно на пол. Все мышцы безумно болели; спина была явно потянута, и шея еле поворачивалась. Где он так наработался? Ноги гудели, словно он вчера прошел добрую пару десятков миль.

Так это действительно было, — подумал смотритель (довольно отстраненно и вяло). — Я путешествовал вниз, и там со мной что-то произошло. — Мысль о галлюциногенах вернулась. Она казалась правильной. — Убежал из поселка, поднялся на полдороги, потом…

«А потом ты бросился с обрыва, как и обещал», — казалось, произнес в голове неведомый голос. — «Помнишь, Эо? Подполз — и фьюить!»

Что? — он обхватил голову руками, пытаясь то ли избавиться от шума ветра и сосредоточиться, то ли отгородиться от назойливого голоса. — Я не…

«Вот именно. Все, как обещал. В свободный полет».

Я этого не помню.

«Неужели не помнишь?»

Нет, он не помнил. Последнее воспоминание касалось тепла и зернистой, скользкой ткани стилсьюта под щекой — он засыпал. Дальше… шум дождя? И темнота. Остальное воспринималось как сон: дождь, от которого не намокаешь; чувство удушья; неспособность продвинуться более чем на несколько шагов…

(Синий свет.)

(И какая-то женщина с печальными глазами. Плачущий ангел?)

Но я жив! И мышцы болят…

«Помнишь, как ты здесь очутился?»

Я вообще ничего не помню.

«Так вспоминай!»