Холм Двадцати Шести Ящериц

Но чтобы выйти во двор, был нужен фонарь; а фонарь он где-то оставил. От фонаря и вправду не было существенного проку, он освещал только то, что сам хотел сделать видимым — малюсенький кружок у себя под носом — отбрасывая в мрак всё остальное, но без него пришлось бы ориентироваться по сизым призраком окон, а Авенамчи окнам больше не верил. Нашёлся фонарь после долгих розысков — далеко-далеко, крошечной тёплой точкой в анфиладе комнат упорно горел его жёлтенький огонёк, освящая кусочек стола с лохматой от пыли скатертью. Он направился к ней, каждый шаг быстрее предыдущего и когда, наконец, оказался в нужной комнате, то обнаружил, что лампа спрятана в зеркале, а настоящая стоит немного поодаль, закрытая спиной стула.

Выбрав из них нужную, он подкрутил фитиль, чтобы пламя стало ровным и, нащупав лестницу, стал спускаться. Лестница оказалась потайной, уже прочих, и вела в полузатопленный подвал, яростно хлюпавшим в ответ на осторожные шаги. Двор здесь был виден в крошечных тесных окошечках, а звон сыпался сверху, словно дождь из колючих льдинок. Чудом выбравшись по совсем другой лестнице, Авенамчи очутился, наконец, в вестибюле, чудом не запутался в тяжёлой портьере, изображавшей охоту на белого вепря, а выбравшись, наконец, на крыльцо, обнаружил, что снаружи уже давным-давно утро, звон давно перестал и лишь тускнеющий фонарь в его руке сохранил в себе немножко ночной темноты.

VI

Следующая ночь оказалась ночью тысячью вопросов и ожиданий. Он ждал звон, готовился к нему, словно отращивая в ушах зубы, готовые вцепиться в осклизлый хребет ненавистного дребезга. Долго и гулко ходил по комнатам, пока не понял, что прислушивается скорее к барабану собственных шагов, чем к звукам снаружи. Внизу, под окнами, бежала река, он с уважением смотрел на её далёкие чёрные воды, а потом обнаружил вдруг старый и роскошный кабинет, который, видимо, не тронули, потому что не нашли: с массивным столом, мягким осевшим креслом, простенькой на вид коробочкой, полной золотистой сигарной трухи и целой связкой писчих перьев с облезлыми окоёмами, а окно было устроено с таким расчетом, чтобы пейзаж не отвлекал от размышлений.

Там он и расположился, собираясь вдоволь отдохнуть и полюбоваться на диковинное письменное бюро, и портреты у стен, и ещё вишнёво-красный диванчик с мягкими подлокотниками, но очень скоро перешёл к планам поимки коварного колокольчика и вот уже набрасывал прямо на пыльной столешнице карты известных ему комнат, пытаясь угадать, где здесь спрятан чулан наподобие того, в котором он провёл позапрошлую ночь. Ведь там наверняка завалялись один-два капкана или мышеловки, а может даже и какое-то оружие. Ещё такие вещи иногда хранят на чердаке… возможно с ними как-то связана запертая дверь на третьем этаже? Днём он пытался даже её открыть, но без инструментов не вышло.

Хотя почему непременно чулан? — ведь и старинные комнаты, замусоленные и замусоренные, для него пока закрытая книга. Всегда ли он знает. обо что спотыкается, пробираясь по тьме между звенящими окнами? На кухне уцелели столы и огромный старинный буфет, который десятерым с места не сдвинуть, в спальне осталась нетронутой вся обстановка — а сколько комнат вроде этого кабинета попросту забыли или даже не нашли? Взбудораженный, он спустился на кухню за кружкой воды и с первым глотком нашёл в окне солнц: оно опять взошло незаметно.

А звон ему так и не встретился: наверное, унёс ночной ветер.

VII

Внезапный голод отвлёк его от перепутицы планов — пища в кладовке закончилась, а громадные винные бочки, в открытом прошлой ночью подвале оказались сухими, словно исчезнувшие моря — огромными деревянными гиппопотамами покачивались они в холодной грязной воде, тукаясь друг о друга боками. Не долго думая, он поднялся в верхние комнаты и взялся за поиски, обнаруживая кресла под рухнувшими гардинами, и обрывки гардин под опрокинутыми креслами. В комнате, где на ковре был вышит рыбный ужин с ослепительными свечами и высокими бокалами белых вин, он нашёл нетронутую временем удочку и миниатюрную лопатке со стёршимся вензелем на рукояти и чуть не лопнул от гордости за свою собственную находчивость.

Черви в саду водились знатные: огромные и алые, они могли бы украсить вместо шнурков камзол иного франта из прошлого века, а сгибались и разгибались с грацией пружин в новеньком часовом механизме. Спустя полчаса Авенамчи, уже растерявший все мысли о мрачном, грохотал с ведром к старому причалу, ошеломлённый количеством солнца, роскошью зелени и особенно зарослями по левую и правую сторону, которые вполне могли заглянуть ему через плечо. Напоенные рекой, травы словно взбесились и вымахивали, как камыши, а немного дальше, в подтопленных заводях, и вовсе поднимались выше человеческого роста, напоминая неубранную пшеницу.

Устраиваясь под небольшом обрывчиком с таким расчетом, чтобы блики солнца щекотали босые ноги, Авенамчи подумал, что, наверное, первый за последние лет двадцать человек, который рыбачит здесь по полному праву.