Хрустальное спасибо

— Для этого ты ходишь к целителю, — встаешь со стула и сердито сжимаешь челюсти. — Разговор окончен.

Я знаю, что мы еще не раз вернемся к этой теме. И знаю, что, в итоге как-то это решится. Поэтому молча киваю, откладывая разговор на потом, когда ты будешь в лучшем настроении.

Моя мама бы мной гордилась, знаешь.

Она всегда мне говорила, что с мужчинами нужно быть мягче.

Она говорила: «Гермиона, ты — женщина, а, значит, более мудрая и гибкая».

Она говорила: «Гермиона, ты — женщина, а, значит, семейное благополучие зависит от тебя в большей степени».

Она говорила: «Гермиона, когда придет время, ты все поймешь. Ты все поймешь, когда встретишь подходящего мужчину».

Кажется, я начинаю понимать.

У меня сеансы три раза в неделю.

Первый месяц Кингсман приходил в поместье сам, потому что я заново восстанавливала мышечный тонус. Тогда наши разговоры ограничивались тестами, парой общих вопросов на тему «как вас зовут?», «сколько вам лет?» и«где вы находитесь?».

Теперь же я сама появляюсь в его кабинете, минуя приемную и очереди. Это одна из твоих привилегий, Драко, как мецената — получать все, что нужно, в обход системы. Твой эльф аппарирует меня в кабинет Кингсмана и с тихим хлопком исчезает, чтобы вернуться ровно через час и перенести обратно.

— Если Госпоже больше ничего не требуется, то Пэтти пойдет.

Кто его знает, почему этот эльф называет меня Госпожой, но когда я раз попыталась ему возразить, он начал лихорадочно биться головой об угол кровати и попытался прижечь себе ухо горящим поленом. Он причитал что-то вроде «Госпожа не знает, а Пэтти не может сказать», «Пэтти плохой эльф» и«Пэтти обещал не говорить Госпоже». Что он обещал и кому — выяснить от него не представляется возможным, поэтому я бросила эту затею.

Отпустив эльфа, я присела на край кушетки, ожидая Кингсмана. Сегодня он задерживался с другим пациентом, которого принимал в своем кабинете. Меня же попросил подождать в небольшой комнате отдыха, предназначенной, видимо, для сна во время ночного дежурства. В отличие от того большого и помпезного помещения, в котором мы проводили сеансы, эта каморка напоминала мне чулан под лестницей, только уютный. Здесь повсюду висели фотографии его семьи, карандашные рисунки его детей, грамоты и медали со спортивных конкурсов времен его юности.

У Кингсмана тоже была жизнь все больницы. У него была жена, дети, хобби (я заметила клюшки для гольфа в дальнем углу) и даже собака. Я никогда не рассматривала его с этой стороны — как мужа, отца, заботливого хозяина. Он всегда мне казался неодушевленным предметом мебели, существом бесполым и абсолютно индифферентным.

Но вот я смотрю на то, как счастливо он улыбается во все тридцать два (или двадцать восемь — интересно, есть ли у него зубы мудрости? Мне вот мои родители вырвали еще в школе) и думаю, что он тоже человек.

Его жена маггла, как я вижу — среди колдографий попадаются и обычные снимки, сделанные простой пленочной камерой. Она, скорее всего обычный врач, потому что на одном из них она спит, облокотившись на руки, укрывшись собственным халатом. Фонендоскоп лежит подле, а круги под глазами говорят о том, что это первый сон за долгое дежурство. Интересно, как они познакомились?

Мои размышления прерывает звук открывающейся двери. В проеме стоит сам Кингсман и смотрит на меня непривычно устало. Ни намека на фальшивую улыбочку, ни капли лживого сочувствия в его глазах.

— Извините, Гермиона, сегодняшнюю встречу нам придется перенести.

— О, что-то случилось? — не то чтобы мне очень интересно, просто я вежливый человек.

Пару секунд он раздумывает, смотря на меня в упор, а затем, отвечает:

— Да, только что один из моих пациентов, идущих на поправку, выбросился из окна собственного дома.

У-у-х!

Я чувствую, как мое сердце сделало резкий кульбит и упало куда-то в области пяток.

— Поч… В смысле, как… То есть…

Я хочу спросить, почему он это сделал.

Я хочу спросить, зачем он это сделал.

Я хочу спросить, для чего он это сделал.

— Он сказал, что его пугает окружающий мир, — Кингсман все так же стоит в проходе. — Он сказал, что на него давит небо, — и замолкает.

В тот момент, когда я собираюсь сказать ему, что в этом нет его вины, он дергается и как-то отчаянно спрашивает:

— Гермиона, на вас давит небо?

«Вы тоже выйдете из окна, как только я дам вам пропуск?» — вот что он хочет знать.

— Нет. Небо на меня не давит.

— А что на вас давит?

— Свет, — вырывается из моего рта раньше, чем я успеваю себя остановить. Я не собиралась с ним откровенничать, не собиралась говорить ему о моих кошмарах и страхах. Не собиралась искать помощи. Но оттого, как он стоит здесь, скукожившийся и жалкий, от того, какой безумной надеждой и ожиданием сочится его взгляд, я теряюсь.

Одно дело видеть, что у человека есть семья, увлечения, жизнь. Одно дело знать, что он может смеяться, грустить, обижаться, расстраиваться. И совсем другое — смотреть, как этот самый далекий, призрачный, нерушимый образ человека-без-проблем-и-переживаний трескается у тебя на глазах.