И настанет день третий

Однако, не только оружие занимало мои мысли. Я думал еще и о Жиле. Он тоже хочет вырваться, он тоже хочет туда… к свету и солнцу, голубому небу и пению птиц. Странное желание для существа, рожденного в глубинах ада. А может, нет? Может он, как и мы, узник, низвергнутый в мрачное подземелье еще в давние библейские времена? Только сейчас я подумал, что ничего не знаю о Жиле. Кто он? Что он? Спрашивать в лоб? А вдруг обидится или того хуже затянет свою долгую историю, так что не остановить. И это в то самое время, когда дорога каждая секунда.

— Жиль, а ты раньше никогда не бывал наверху? — Сурен умело вышел из затруднительного положения.

— Нет, что ты? — ремесленник вздохнул, и этот вздох в его исполнении прозвучал как бульканье. — Я гомункул, рожден здесь, и здесь же останусь до скончания веков.

В его словах прозвучало столько тоски и боли, что у меня сжалось сердце. Захотелось похлопать это нелепое создание по покатой спине, произнести слова поддержки и утешения, а может даже и позвать с собой. Хотя это уж наверняка перебор. С Жилем нам не пробиться, не выполнить задуманного. Да и наш мир… не такой уж он чистый, светлый и правильный. Я не могу поручиться, что окажись в нем, гомункул сразу не угодит в клетку или не сгинет в какой-нибудь секретной лаборатории. Пусть уж лучше остается здесь. Ведь в аду ему ничего не угрожает.

Только я об этом подумал, как за запертой дверью что-то заскрежетало, а затем раздался сильный удар. На несколько секунд все стихло, однако не надолго. В дверь неистово забарабанили.

— Жиль! Жиль! — послышалось зловещее шипение.

— Лобасты?! — я с тревогой посмотрел на ремесленника.

— Они, — Жиль кивнул. — И чего пришли? Я же им и так все корзины отдал.

— Это они за нами пришли, — я напомнил ситуацию, — так что ты давай… не мешкай, ищи запасной ход.

— А чего его искать? Вон он ход, старьем всяким завален за ненадобностью. Только вот как по нему до кладовых добраться? В какое ответвление свернуть?

Все то время, пока Жиль искал нужную схему, в дверь не переставая колотили. Похоже, преследовавшие нас ведьмы впали в настоящий транс и теперь уже ни за что не отступятся, пока не разнесут в щепки ненавистную деревянную преграду.

Однако неожиданно стук прекратился. Еще с полминуты из туннеля слышалась возня, но вскоре и она стихла. Из всех звуков осталось лишь наше учащенное дыхание да мерное потрескивание масляных светильников.

— Ушли? — набравшись храбрости, я первый нарушил тишину.

— Ушли, — подтвердил Жиль. — Сейчас пойдут жаловаться своему господину.

— Анцыбалу?

— Ему самому, — ремесленник тяжело вздохнул.

— И что тебе теперь будет?

— Ничего хорошего, — Жиль о чем-то думал, теребя в лапах один из пергаментных рулонов.

— Убьет? — несмело предположил Сурен.

— Это вряд ли, — отрицательно покачал головой гомункул. — Может огнем пытать будут или водой, но не убьют это точно. Я ведь тут один-единственный мастеровой. Нового пока сделают, да пока выучат… много времени пройдет, не один год. А еще если неудачный экземпляр получится, то от него вообще толку никакого не будет. А работа не ждет. Золото должно добываться непрерывно, это ведь главное.

Знакомый тезис. Услышав его, мы с Суреном обменялись понимающими многозначительными взглядами. Жиль практически в точности повторил мои слова. Мы тогда обсуждали план побега, и я предположил, что главенство золота станет залогом нашего успеха. Выходит, не ошибся. Все так и есть на самом деле. Только бы вот добраться до кладовых, затем перебежать застывшее золотое озеро, а там и подъем на заветный седьмой круг. Дьявольщина, впереди еще столько трудов и препятствий, а вот времени в обрез.

— Жиль, прости, конечно, что так все вышло. Мы не хотели причинить тебе зла. Мы лишь хотели поскорее вернуться. — Мой взгляд лег на пергамент, который мастеровой продолжал сжимать в лапах. — Ты ведь нам поможешь, да?

— Чего уж теперь говорить, — Жиль тяжело вздохнул, — помогу, конечно.

Он раскатал на столе коряво начерченный план и стал водить по нему пальцем, что-то вспоминая и прикидывая. План больше походил на детский рисунок. Ребенку всучили карандаш, выдали листок бумаги и приказали не мешать вечно занятым взрослым. Малыш зажал карандаш в кулачек и стал с вдохновением рисовать портрет воспитательницы своей ясельной группы. У Бабы-яги не оказалось одного глаза, а волосы торчали как колючки у дикобраза.

— Вот тут находятся ямы с червями, — Жиль указал на кружок, изображающий на картине рот. — Этим путем вы дошли сюда, — ремесленник провел пальцем по закарлючке, символизирующий нос, и остановился на полузакрытом глазе. — А дальше… — Жиль призадумался и начал по очереди водить по каждой из волосинок. При этом гомункул едва слышно шептал себе под нос. — Нет, это не то. А этот туннель ведет в нижние пещеры. А вот по этому я, помнится, таскал железную руду. А вот этот поднимается вверх аж до самой «лестницы позора»…