И вся эта кровавая дрянь

Я вошел и сразу учуял запах крови с примесью соуса для барбекю. Стойка продавца была грязной, ржавой и мерзкой. Несколько столов, таких же грязных, соседствовали с ржавыми стульями. И тишина, как в могиле. Я оглянулся и заметил за разделочным столом вход на кухню. Подошел. Вынул пистолет. Кроме запаха крови и жужжания мух, я ничего не чуял. А когда вошел, обнаружил две вещи. Женщина и мальчик — из семейства Хьюджс, видимо, — сидели, привязанные к газовой трубе. То, что осталось от их отца, Андре Хьюджса, было прикручено к столу. С него сняли одежду и кожу, от грудины до ног, из ягодиц и бедер вырезали большие куски мяса. Но хуже всего было то, что он все еще жил. К носу Андре крепились пластиковые трубки, воздух нагнетался в легкие, которые я мог видеть под ободранными ребрами. В руке торчала капельница, явно с обезболивающим. Это я увидел. А стоило мне сделать несколько шагов в комнату, как я почувствовал жуткий взрыв боли в затылке. Знакомое ощущение. Меня ударили чем-то вроде гаечного ключа. Что, естественно, швырнуло меня вперед. Я выронил пистолет и смог лишь немного повернуть голову, чтобы заметить огромного мужчину с длинными светлыми волосами, усатого, в яркой гавайке. В руке он сжимал разводной ключ. Я еще успел подумать: «Боже, меня убьет дебил-переросток», а потом ключ снова опустился и ударил меня над бровью. Я рухнул на пол и погрузился во тьму.

Что и возвращает нас к началу истории. Не знаю, сколько я провалялся без сознания, зато, когда пришел в себя, понял, что мои брюки распороты, а дебил в гавайке собирается сделать надрез у меня на бедре. Остановило его только то, что я открыл глаза. Руки были связаны у меня за спиной. Он приковал меня к трубе примерно в метре от мамы Хьюджс и ее сына. Папаша отключился на залитом кровью столе.

— Ну и какого черта ты делаешь? — хрюкнул я.

Эль Борода уставился на меня. Белки глаз у него были желтыми, зубы гнилыми, с черными ободками у самой десны.

— Ты недолго валялся, — сказал он почти спокойно.

Резать он не спешил, но скальпель все так же упирался мне в ногу. Стоит мне пошевелиться, и рана обеспечена. Я решил не рисковать.

— Ну… и как давно ты ешь людей?

Его, похоже, остановил мой вопрос. Видимо, никто никогда его ни о чем не спрашивал.

Поэтому он слегка отодвинул скальпель. Меня накрыло волной облегчения и тошноты. Перебрал я в машине. И перед глазами все плыло.

— Всю жизнь, — тихо сказал он. Языку него заплетался. — Мой Па научил меня готовить.

Теперь, заговорив, людоед выглядел как пятилетний дебил, который не знает, что ему делать. Он грустно на меня посмотрел, потом, похоже, очухался и заглянул мне в глаза.

— Я от этого становлюсь сильнее. Я ем людей и ем их души. Так говорил Па. Он съел Ма, а потом сказал, что теперь ее душа останется в нем насовсем.

— Да ну?

Людоед в цветастой гавайке смущенно кивнул. Я покосился на его пленников. Мать не шевелилась. Наверное, вырубилась, увидев, что с ее мужа живьем сняли кожу. Паренек был в сознании. Его глаза были широко распахнуты, но смотрел он не на умирающего отца, а на убийцу. Мальчишка смотрел на него, запоминал и явно планировал месть, которую вряд ли мог осуществить.

— Почему бы тебе не отпустить семью? — предложил я. — Можешь меня съесть. Моего мяса тебе хватит на месяц.

Идея ему не понравилась. Он яростно замотал головой и сжал скальпель покрепче.

— Нет, нет, нет, нет, нет.

Я кивнул.

— Уверен?

— Я сказал: нет!

Ясно. Требовался новый подход. Этот придурок явно заколебался. Осталось правильно разыграть карты. Мне нужно было заставить его говорить.

— Ладно, прости, — тихо сказал я. — Я просто никогда не встречал парня, который торгует сэндвичами с человечиной.

Бородач присел на корточки. Его голова переходила сразу в плечи, шеи у идиота я не заметил. Выглядел он как арбуз с руками и ногами, обряженный в кричащую рубашку с рисунком из ананасов. Он сел на пол, скрестив ноги, и я заметил, что его сандалии и носки покрыты, засохшей кровью, волосами и грязью.

Он хотел поговорить. А я отчаянно жалел, что у меня в голове коктейль. Мало мне сотрясения мозга, которое этот поганец устроил, так еще и таблетки с виски явно плохо сочетались. Чувствовал я себя преотвратно.

— Я не торгую человеческим мясом.

Разговаривал он спокойно. Светлые волосы, густые и вьющиеся, были сбиты в колтуны и тоже покрыты кровью и грязью. Кожа на лице была загорелой, а борода и усы выцветшими. Руки напоминали варежки, из которых торчали пальцы-сардельки. Я старался не думать о том, что эти руки могли делать.

— Что значит «не торгуешь»? — спросил я, чтобы потянуть время.

Борода покачал головой.

— Человеческое мясо только для личных нужд, — гордо сказал он. — Посетителям на барбекю идет свинина и говядина.

— А почему? Человечина слишком изысканна для покупателей? Им ведь тоже может понравиться, знаешь ли.

— Па говорил, что человечина только для нас, для тех, кто знает истину.

Последнюю фразу он произнес неуверенно. Словно попугай, когда-то заучивший слова.