Il pleut

Хосе спит. Неровное дыхание, неглубокое, поверхностное, чуть хрипящее, доносится от его кровати, и Лидия снова чувствует ком в горле. Ей тяжело быть рядом с ним, но еще тяжелее не быть. Она так привыкла к его голосу, к его виду, что без него существовать уже не может. Если бы не он, она давным-давно пропала бы без вести, бросившись вниз с Бруклинского моста. Жизнь в ней теплится крошечной искрой и только возле Хосе разгорается костром.

— Спасибо вам, тетя Ли, — слышит она вдруг за спиной голос Эмилии. — Я видела все. Вы сумели противостоять моему отцу, хотя он является тем самым человеком, чья харизма позволяет ему фактически управлять нами. Он этого не осознает, но боится. А сейчас — не смог проконтролировать. Вы простите ему это, тетя? Он не понимает, что делает. Врачи говорят, метастазы проникли и в мозг…

Она плачет, по-детски всхлипывая. Лидия неловко протягивает к ней руку, гладит по костлявой спине. Эмилия тоже похудела за это время, под глазами залегли глубокие тени, а следы от слез, кажется, скоро будут видны. Она мать троих детей, добрейшее существо на свете, и болезнь отца подкосила ее. Она не знает, что ей делать, как себя вести; она словно забыла все, что впитывала с рождения.

— Он выздоровеет, — бормочет Лидия, шмыгая носом. Миг — и женщины обнимаются, так крепко, словно стараются не упустить то счастье, которое еще может быть. — Обязательно выздоровеет…

Пройдет еще немало времени, и много раз Эмилия вновь примется рыдать, но однажды Хосе снова выйдет на сцену рядом с Лидией и, плача от счастья, запоет вместе с ней «The impossible dream» — гимн своего выздоровления. И после концерта, когда Лидия, рассматривая жестяную медальку, врученную ей повзрослевшим Хулио, спросит:«За что?», Эмилия, сияя, ответит: «Вам обоим — за мужество!» Ибо необходима большая смелость, чтобы противостоять своим врагам, но гораздо большая, чтобы пойти наперекор другу…