Фандом: Лабиринты Ехо. Как люди вообще могут доверять… себе?
20 мин, 39 сек 491
Она любила Лойсо Пондохву, хотя это было абсурдно. Или, возможно, именно потому, что абсурдно. Он был жестоким, непредсказуемым и весёлым. Он делал, что хотел, и никто не мог ему помешать. Он смотрел на мир, как на длинный затянувшийся сон и с удовольствием рассказывал, что мечтает устроить Конец Мира.
— Так почему не сейчас? — она даже подпрыгивала в кресле от восторга.
Она мечтала прекратить это именно на такой ноте. Умереть вместе с Миром. Заснуть навсегда, зная, что во сне не будет кошмаров. И что потом не придётся просыпаться, внезапно обнаружив, что любимый человек снова превратился в существо, которое она ненавидела. В подобие её самой.
Расчётливый и холодный. Она должна была злить его: вроде бы ничего особенного, мелочь, от которой можно избавиться щелчком пальца — но мелочь, умевшая делать то, чего не умел он. Сама Типа ненавидела слабаков, которые были в чём-то лучше её. Лучше может быть только тот, кто сильнее. И Лойсо, настоящий Лойсо, вряд ли захотел бы справиться с искушением дать выход своей злости. Но «влезая в её шкуру», он становился таким же прагматичным, как она:
«Ты дашь мне все сны, а я тебе — все наваждения. Всё, до последнего секрета».
«Ты же говорил, что всё вокруг — наваждение».
«Вещью владеет тот, кто может её уничтожить. Так что… да»
В уголке губ мелькает знакомая самодовольная улыбка — его, не чья-то, не позаимствованная — и на секунду сердце Типы подскакивает в груди:
«И ты тоже наваждение?»
«Если хочешь».
Это значит — ты можешь получить меня, Типа. Но не настоящего меня, я только те иллюзии и маски, под которыми я иногда скрываюсь. Это будет честно. Всё о наваждениях, но ни кусочка правды.
И вроде бы он ей не нужен фальшивым. Он нравился ей тем, ни на кого не похожим, неуловимым, умеющим пугать и смешить, заставляющим струны сердца петь, как ванты шикки при попутном ветре. Но отказаться сложно. Ведь тот он никогда не будет с ней.
«Тогда я тоже сон».
Так она закрепляет договор.
Когда он учил её магии, то невольно забывался, снова становясь собой.
А когда учился сам, то был Лойсо Пондохвой больше, чем когда-либо: пролезал в её сны, как бы она их не защищала, устраивал ей самые отборные кошмары, сбрасывал с пузыря Буурахри и ловил чуть ли не над самой землёй, подкладывал под подушку ядовитые цветы горной опеххи.
«Но ты же меня всё равно не убьёшь, пока я не расскажу тебе всё, что знаю».
«Я знаю, я всё прекрасно знаю. Но ты же понимаешь, как иногда трудно удержаться».
Она надеялась, что они расстанутся, как учитель и ученик. А он покинул её, как надоевшую любовницу. Как раньше делала сама Типа: вычёркивая из жизни всё, что стало неинтересным, и больше никогда об этом не вспоминая. «Встречи с теми, кого когда-то любил — как встречи с покойниками», — повторяла она.
Теперь Типа сама оказалась в роли погребённой заживо. Лойсо всегда прекрасно умел перенимать повадки тех, с кем общался.
…Перед смертью Типе Брин снился странный сон. О бескрайней равнине, покрытой выцветшими до белёсого оттенка травами, похожими на чьи-то жёсткие светлые волосы. Жаркая земля и ядовитое дыхание ветра. Если у жителей Соединённого Королевства было бы понятие «Ада», то открывшаяся Типе картина вполне могла бы стать его иллюстрацией.
Сон был таким плотным и осязаемым, что перестал быть сновидением и превратился в целый мир. Раскрываясь, словно цветок, он протянул себя на бесчисленные годы в прошлое и будущее. Вечный и переменчивый. Жаркий и сухой, убивающий ядом дыхания всё живое — но невыразимо прекрасный.
— Так почему не сейчас? — она даже подпрыгивала в кресле от восторга.
Она мечтала прекратить это именно на такой ноте. Умереть вместе с Миром. Заснуть навсегда, зная, что во сне не будет кошмаров. И что потом не придётся просыпаться, внезапно обнаружив, что любимый человек снова превратился в существо, которое она ненавидела. В подобие её самой.
Расчётливый и холодный. Она должна была злить его: вроде бы ничего особенного, мелочь, от которой можно избавиться щелчком пальца — но мелочь, умевшая делать то, чего не умел он. Сама Типа ненавидела слабаков, которые были в чём-то лучше её. Лучше может быть только тот, кто сильнее. И Лойсо, настоящий Лойсо, вряд ли захотел бы справиться с искушением дать выход своей злости. Но «влезая в её шкуру», он становился таким же прагматичным, как она:
«Ты дашь мне все сны, а я тебе — все наваждения. Всё, до последнего секрета».
«Ты же говорил, что всё вокруг — наваждение».
«Вещью владеет тот, кто может её уничтожить. Так что… да»
В уголке губ мелькает знакомая самодовольная улыбка — его, не чья-то, не позаимствованная — и на секунду сердце Типы подскакивает в груди:
«И ты тоже наваждение?»
«Если хочешь».
Это значит — ты можешь получить меня, Типа. Но не настоящего меня, я только те иллюзии и маски, под которыми я иногда скрываюсь. Это будет честно. Всё о наваждениях, но ни кусочка правды.
И вроде бы он ей не нужен фальшивым. Он нравился ей тем, ни на кого не похожим, неуловимым, умеющим пугать и смешить, заставляющим струны сердца петь, как ванты шикки при попутном ветре. Но отказаться сложно. Ведь тот он никогда не будет с ней.
«Тогда я тоже сон».
Так она закрепляет договор.
Когда он учил её магии, то невольно забывался, снова становясь собой.
А когда учился сам, то был Лойсо Пондохвой больше, чем когда-либо: пролезал в её сны, как бы она их не защищала, устраивал ей самые отборные кошмары, сбрасывал с пузыря Буурахри и ловил чуть ли не над самой землёй, подкладывал под подушку ядовитые цветы горной опеххи.
«Но ты же меня всё равно не убьёшь, пока я не расскажу тебе всё, что знаю».
«Я знаю, я всё прекрасно знаю. Но ты же понимаешь, как иногда трудно удержаться».
Она надеялась, что они расстанутся, как учитель и ученик. А он покинул её, как надоевшую любовницу. Как раньше делала сама Типа: вычёркивая из жизни всё, что стало неинтересным, и больше никогда об этом не вспоминая. «Встречи с теми, кого когда-то любил — как встречи с покойниками», — повторяла она.
Теперь Типа сама оказалась в роли погребённой заживо. Лойсо всегда прекрасно умел перенимать повадки тех, с кем общался.
…Перед смертью Типе Брин снился странный сон. О бескрайней равнине, покрытой выцветшими до белёсого оттенка травами, похожими на чьи-то жёсткие светлые волосы. Жаркая земля и ядовитое дыхание ветра. Если у жителей Соединённого Королевства было бы понятие «Ада», то открывшаяся Типе картина вполне могла бы стать его иллюстрацией.
Сон был таким плотным и осязаемым, что перестал быть сновидением и превратился в целый мир. Раскрываясь, словно цветок, он протянул себя на бесчисленные годы в прошлое и будущее. Вечный и переменчивый. Жаркий и сухой, убивающий ядом дыхания всё живое — но невыразимо прекрасный.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 6 из 6
