Inferno

Завулон расхохотался. В этом был весь Городецкий. Вот ему бы никогда никто не предложил купить садовое ведро для шампанского. Видимо, тут дело в особом выражении лица.

Антон открыл глаза и, мягко улыбнувшись, прошептал:

— Я соскучился. Вот и решил навестить. Мерлин его знает, сколько ещё понадобится времени, пока до тебя наконец дойдёт, что старый маразматик не отдаст тебе обещанный артефакт.

— Да уж, ближний свет, — пробурчал Завулон, но не смог сдержать улыбки. Ему бы сейчас нужно было разозлиться на такую навязчивость, всё же у него командировка и стоило отдохнуть от вездесущего присутствия Светлого, но горячему чувству, захлестнувшему грудь, было наплевать. Это словно головная боль, которая колола висок в фоновом режиме уже несколько недель и вдруг легко исчезла, стоило принять волшебный допинг — растрёпанного и сонного Городецкого.

Антон опустился на деревянный пол и потянул его на себя. И Завулон присел, наплевав на свои костюмные брюки, и позволил Антону стянуть с него пиджак и усадить его у себя между разведённых ног. Городецкий потёрся носом о его шею и коротко поцеловал затылок, потом одной рукой обхватил за талию, а другой потянулся к ведру, из которого выудил мокрую и почти заледеневшую бутылку. Артур не успел отреагировать, как Антон с громким хлопком открыл её и шампанское захлестало во все стороны пенящейся струей, обливая их и всё вокруг.

Антон рассмеялся и опрокинул Завулона, громко и недовольно ругающегося, на спину на пол, а потом влил в него шампанское, перемежая с поцелуями, пока Завулон, наконец, не заткнулся. В глубине души он уже смирился с этим непотребством и с испорченной рубашкой, ведь сейчас главным был счастливый Городецкий, который потратил целый день, добираясь до него. Антон, целующий его так, словно и не прожили они вместе уже больше тридцати лет. Он закрыл глаза, и весь мир пропал, оставляя лишь пространство этой маленькой комнаты, одуряюще пахнущей шампанским и лакированным деревом. Да ещё пальцы Антона, потянувшего его за волосы, чтобы он откинул голову и позволил добраться до шеи. Этот странный, почти вампирский инстинкт и нездоровое влечение Светлого к его шее всегда безумно возбуждало. И дурман, который накрывал животным чувством собственничества, когда он ощущал крепкое и гибкое тело Антона. Непонятная надоба, с которой, несмотря на прожитые годы, он неустанно боролся — ведь нельзя было позволить Городецкому понять, какую он имеет над ним власть. Горячее тело прижимало его к гладким доскам, и этот контраст — холодного пола и пылающего тела, не дававшего ему замерзнуть, — кружил голову, и он не понимал, от шампанского или от всей этой ситуации.

Сумерки за окном смешались с разбавляющей их с каждым мигом надвигающейся ночной тьмой, и этот двойственный свет заполнял комнату, вливаясь через большие окна, — он ведь так и не успел включить освещение.

Этот миг странно переворачивал ему нутро, он резкими, голодными прикосновениями и поцелуями покрывал знакомое до последней чёрточки тело любовника, стонал и подавался навстречу…

Запахи, касания, шёпот — всё смешалось в одуряющую реальность, и, даже когда он случайно задел рукой проклятое ведро, больно ударившись и заставив Антона рассмеяться, он всё равно понимал, насколько абсурдно и по-мальчишески был счастлив. И хотел запомнить этот миг навсегда.

— Я рядом, Артур. Я всегда буду рядом, — прошептал Антон, и Завулон подумал, а понимал ли он, что обещал сейчас.

Завулон резко проснулся. Сердце колотилось в груди, и пот стекал по спине, но постель казалась ледяной. После разрыва с Антоном он гнал от себя все эти сентиментальные воспоминания, потому что смысла смаковать их не было никакого. Конечно, поначалу они упорно возникали в сознании: всё же прожить полвека с партнёром и забыть об этом сразу было невозможно. Его страшно раздражало, что некоторые вещи были доведены до автоматизма силой привычки: он долго ещё очень тихо передвигался по утрам по квартире, ведь Антон в это время обычно приходил домой, когда задерживался у Гесера или, обучая молодняк, водил их на ночные патрули. (И зачем, спрашивается? Высший ведь маг! Вечный самоотверженный герой!)

Его бесило, когда он неосознанно готовил две порции или так складывал вещи в гардеробе, что вторая его часть сиротливо пустовала, просто крича о том, что ей не хватает других вещей. Это было глупо и нелогично, ведь квартира была новой и Городецкий никогда не переступал её порог, а весь смысл его переезда был как раз в том, чтобы перестать напоминать подопытное животное русского биолога и наконец, вернуть себе свою прежнюю жизнь.

Он долго и с недоумением смотрел по утрам на лежащую в его постели Аэлиту или на неё, стоящую на кухне и готовящую ему завтрак тогда, когда он позволял ей оставаться на ночь. Она не тащила в его квартиру свои вещи, прекрасно зная, как ценит он личное пространство, тем более, при таких поползновениях он быстро избавлялся от них.