Посвящается Стэну Райсу, Кэрол Маклин и Элис О*Брайен Боркбарт.
501 мин, 20 сек 20245
Я вошел в номер, затворил дверь. Клодия развязывала перед зеркалом ленты шляпки. Она тряхнула головой, шляпка упала ей на плечи, волосы рассыпались в золотистом блеске дождинок. Я вздохнул с облегчением: ее детское платье, ленточки — все это было так мирно, так уютно, и в руках она держала прелестную фарфоровую куклу. Она молча поправила на кукле платье. Ручки и ножки под платьем крепились, должно быть, проволочными крючками; они покачивались и звенели, как серебряный колокольчик.
«Это — взрослая кукла, — сказала Клодия, взглянув на меня. — Ты видишь? Взрослая кукла»
Она поставила игрушку на тумбочку перед зеркалом.
«Вижу» — прошептал я.
«Ее сделала для меня одна женщина, — продолжала Клодия. — Вообще-то она мастерит кукол-девочек, но они все на одно лицо. У нее целая лавка таких. А я попросила ее сделать для меня взрослую куклу» Ее слова звучали загадочно и вызывающе. Она села в кресло и, чуть морща лоб под мокрыми прядями волос, внимательно разглядывала свое приобретение.«Ты знаешь, почему она согласилась выполнить мою просьбу?» — спросила она, и мне вдруг захотелось, чтобы в комнате было не так светло, чтобы я мог забиться в какой-нибудь угол, укрыться от ее пристального взгляда. Но я сидел на огромной кровати, точно на ярко освещенной сцене, а она была передо мной и повсюду, она отражалась в бесчисленных зеркалах, меня обступал хоровод голубых платьев с буфами.
«Потому что ты — очаровательное дитя, и ей захотелось порадовать тебя» — ответил я слабым и чужим голосом.
Она беззвучно рассмеялась. «Очаровательное дитя, — повторила она, насмешливо взглянув на меня. — Ты все еще считаешь меня ребенком? — Ее лицо вдруг потемнело, она взяла игрушку в руки, наклонила фарфоровую головку к груди. — Да, я похожа на ее кукол. Я и есть кукла. Стоит посмотреть, как она работает, возится со своими куклами, рисует им одинаковые глаза, губы…» Она коснулась собственных губ.
И вдруг словно ветер пронесся по комнате, казалось, что стены качаются, будто земля под гостини— цей содрогнулась. Где-то внизу катились экипажи, но это было слишком далеко, в другом мире. И я увидел: вот она сжала руку, стиснула куклу в кулачке; фарфоровые осколки посыпались на пол из окровавленной ладошки. Она тряхнула кукольное платье, и на ковер дождем полетело мелкое крошево. Я в ужасе отвел глаза, но снова увидел ее в зеркалах: она внимательно разглядывала меня с ног до головы, потом шагнула вперед, как из Зазеркалья, и подошла к кровати.
«Почему ты отворачиваешься, почему не смотришь на меня? — спросила она тонким, детским голосом. Потом вдруг рассмеялась, в точности как взрослая женщина, и добавила: — Ты думал, я навеки останусь твоей маленькой дочкой? Разве ты отец кукол? Или просто глупец?»
«Почему ты говоришь со мной так?» — спросил я.
«Гм…» — кажется, она кивнула.
Краешком глаза я наблюдал за ней, она казалась мне подобной яркому пламени, в котором смешались два цвета: золото волос и небесная голубизна платья.
«Что думают о тебе они, — спросил я как можно мягче, — там?»
Я указал на распахнутое окно.
«Разное, — Клодия улыбнулась. — Подчас меня восхищает человеческая способность находить объясне-ние чему угодно. Тебе доводилось встречать лилипутов в парках и балаганах, уродцев, которые за деньги развлекают глумливую толпу?»
«Я и сам был всего лишь подмастерьем у фокусника и фигляра! — сказал я вдруг, сам того не желая. — Подмастерьем!» Мне хотелось прикоснуться к Клодии, погладить ее по голове, но я боялся ее гнева, готового вот-вот вспыхнуть.
Она опять улыбнулась, взяла мою руку и накрыла ее крохотной ладошкой.
«Да, подмастерьем! — повторила она и рассмеялась. — Тем не менее я прошу тебя снизойти с непостижимых вершин твоего духа и ответить всего на один вопрос. Что ты чувствовал, когда… спал с женщиной? Как это бывает?»
Сам не помню, как я очутился в прихожей и принялся лихорадочно искать перчатки и шляпу, как человек в минуту помутнения рассудка.
«Ты не помнишь?» — спросила она холодно и спокойно, когда я уже взялся за медную ручку двери.
Я остановился, ее взгляд жег мне спину; мне было стыдно своей слабости. Я повернулся к ней, и сам не мог понять, куда собрался идти, зачем, почему здесь стою?
«Это всегда было так торопливо. — Я старался смотреть прямо в ее глаза, ясные, голубые, холодные и такие открытые. — И это редко давало мне радость… все кончалось слишком быстро. Это было, как бледная тень убийства»
«А-а-а, — протянула она. — Так же, как боль, которую я причинила тебе сейчас. Это тоже жалкое подобие убийства»
«Да, мадам, — отозвался я. — Я склонен думать, что вы правы» — и, церемонно откланявшись, пожелал ей спокойной ночи.
— Нескоро я сумел замедлить шаг. Я перешел на другой берег Сены, мне хотелось темноты, хотелось убежать, спрятаться от нее, от себя самого, от своего непреодолимого страха перед лицом очевидной истины: я не способен сделать ее счастливой, значит, и сам никогда не буду счастлив.
«Это — взрослая кукла, — сказала Клодия, взглянув на меня. — Ты видишь? Взрослая кукла»
Она поставила игрушку на тумбочку перед зеркалом.
«Вижу» — прошептал я.
«Ее сделала для меня одна женщина, — продолжала Клодия. — Вообще-то она мастерит кукол-девочек, но они все на одно лицо. У нее целая лавка таких. А я попросила ее сделать для меня взрослую куклу» Ее слова звучали загадочно и вызывающе. Она села в кресло и, чуть морща лоб под мокрыми прядями волос, внимательно разглядывала свое приобретение.«Ты знаешь, почему она согласилась выполнить мою просьбу?» — спросила она, и мне вдруг захотелось, чтобы в комнате было не так светло, чтобы я мог забиться в какой-нибудь угол, укрыться от ее пристального взгляда. Но я сидел на огромной кровати, точно на ярко освещенной сцене, а она была передо мной и повсюду, она отражалась в бесчисленных зеркалах, меня обступал хоровод голубых платьев с буфами.
«Потому что ты — очаровательное дитя, и ей захотелось порадовать тебя» — ответил я слабым и чужим голосом.
Она беззвучно рассмеялась. «Очаровательное дитя, — повторила она, насмешливо взглянув на меня. — Ты все еще считаешь меня ребенком? — Ее лицо вдруг потемнело, она взяла игрушку в руки, наклонила фарфоровую головку к груди. — Да, я похожа на ее кукол. Я и есть кукла. Стоит посмотреть, как она работает, возится со своими куклами, рисует им одинаковые глаза, губы…» Она коснулась собственных губ.
И вдруг словно ветер пронесся по комнате, казалось, что стены качаются, будто земля под гостини— цей содрогнулась. Где-то внизу катились экипажи, но это было слишком далеко, в другом мире. И я увидел: вот она сжала руку, стиснула куклу в кулачке; фарфоровые осколки посыпались на пол из окровавленной ладошки. Она тряхнула кукольное платье, и на ковер дождем полетело мелкое крошево. Я в ужасе отвел глаза, но снова увидел ее в зеркалах: она внимательно разглядывала меня с ног до головы, потом шагнула вперед, как из Зазеркалья, и подошла к кровати.
«Почему ты отворачиваешься, почему не смотришь на меня? — спросила она тонким, детским голосом. Потом вдруг рассмеялась, в точности как взрослая женщина, и добавила: — Ты думал, я навеки останусь твоей маленькой дочкой? Разве ты отец кукол? Или просто глупец?»
«Почему ты говоришь со мной так?» — спросил я.
«Гм…» — кажется, она кивнула.
Краешком глаза я наблюдал за ней, она казалась мне подобной яркому пламени, в котором смешались два цвета: золото волос и небесная голубизна платья.
«Что думают о тебе они, — спросил я как можно мягче, — там?»
Я указал на распахнутое окно.
«Разное, — Клодия улыбнулась. — Подчас меня восхищает человеческая способность находить объясне-ние чему угодно. Тебе доводилось встречать лилипутов в парках и балаганах, уродцев, которые за деньги развлекают глумливую толпу?»
«Я и сам был всего лишь подмастерьем у фокусника и фигляра! — сказал я вдруг, сам того не желая. — Подмастерьем!» Мне хотелось прикоснуться к Клодии, погладить ее по голове, но я боялся ее гнева, готового вот-вот вспыхнуть.
Она опять улыбнулась, взяла мою руку и накрыла ее крохотной ладошкой.
«Да, подмастерьем! — повторила она и рассмеялась. — Тем не менее я прошу тебя снизойти с непостижимых вершин твоего духа и ответить всего на один вопрос. Что ты чувствовал, когда… спал с женщиной? Как это бывает?»
Сам не помню, как я очутился в прихожей и принялся лихорадочно искать перчатки и шляпу, как человек в минуту помутнения рассудка.
«Ты не помнишь?» — спросила она холодно и спокойно, когда я уже взялся за медную ручку двери.
Я остановился, ее взгляд жег мне спину; мне было стыдно своей слабости. Я повернулся к ней, и сам не мог понять, куда собрался идти, зачем, почему здесь стою?
«Это всегда было так торопливо. — Я старался смотреть прямо в ее глаза, ясные, голубые, холодные и такие открытые. — И это редко давало мне радость… все кончалось слишком быстро. Это было, как бледная тень убийства»
«А-а-а, — протянула она. — Так же, как боль, которую я причинила тебе сейчас. Это тоже жалкое подобие убийства»
«Да, мадам, — отозвался я. — Я склонен думать, что вы правы» — и, церемонно откланявшись, пожелал ей спокойной ночи.
— Нескоро я сумел замедлить шаг. Я перешел на другой берег Сены, мне хотелось темноты, хотелось убежать, спрятаться от нее, от себя самого, от своего непреодолимого страха перед лицом очевидной истины: я не способен сделать ее счастливой, значит, и сам никогда не буду счастлив.
Страница 85 из 135
