Искажение

— Чёрт это, а не кошка… Чёрт! Она кажную ночь ко мне приходила… Кровь мою пила! Не веришь? Вот!

Инвалид хотел расстегнуть разномастные пуговицы на рубашке, но пальцы не послушались. Тогда он рванул ворот так, что пуговицы горохом затрещали по полу.

На его шее, ключицах багровели ранки. Вся грудь была в засохших и свежих царапинах.

— Явится… из темна… шваркнет когтями аль куснёт… И лижет кровь… — кривя губы, выговорил дядя Лёша и затрясся от слёз.

Кузьмич даже задохнулся от возмущения, громче, чем следовало, крикнул:

— Допился до кошачьих чертей! Пьянь чокнутая! Кошка кровь лакает, а ты лежишь и смотришь, да?

Потянуло сквозняком. Кузьмич хотел было сказать: за Танечкино горе дяде Лёше ещё придётся ответить, но краем глаза заметил, что входная дверь приотворилась. Глянул… и почувствовал, что пол уходит из-под ног.

В коридор медленно вошла Тошка. Это была именно она — рыжая шкура в крови и земле.

Кошка уселась и стала вылизываться, глядя на Кузьмича и захрипевшего дядю Лёшу.

Кузьмич осторожно обошёл Тошку и бросился вон.

Под вечер этого дня он узнал, что инвалида нашли мёртвым в коридоре. Допился.

Игорь у друга больше не появлялся. А при встрече в автопарке сообщил, что уходит из семьи — тихая и кроткая Лена превратилась в фурию, когда услышала ультиматум: или он, или кошка. Кузьмич только руками развёл. И это было первой ошибкой.

Вторую он совершил, когда не сумел увязать череду странных смертей в коммуналке с кошкой. Скандальная молодуха, мать двоих детей, покончила жизнь самоубийством, когда задохнулся во сне последний из её малышей. Она полоснула по своему горлу кухонным ножом. Всё лицо и руки несчастной были покрыты царапинами. Одна из крикливых старух внезапно сошла с ума и обварила себя водой из бака, в котором кипятилось бельё. А вот Тошка оказалась стойкой. Никто не сумел её извести. Квартира стала считаться погибельной, дурная слава, точно неприятный запах, поползла по городу. Кузьмич, как мог, опекал и защищал семью давно уволившегося инженера.

Потом была третья ошибка, самая страшная. Танечка выросла в пятнадцатилетнюю красавицу. А по поведению осталась той же малышкой с нежной привязанностью к своей кошке. Лена еле уговорила дочку поехать в летний лагерь. Через несколько дней Тошка исчезла, а смерть вышла из пределов квартиры. Один за другим погибли трое жильцов дома. Кузьмич с Леной съездили к Танечке и, как ожидалось, обнаружили кошку у хозяйки. Привезли взбешённое животное домой. Кузьмич отправился в командировку, а когда вернулся, узнал о только что случившейся трагедии: Лена вместе с кошкой бросилась под самосвал. На похороны явился Игорь, настоял, чтобы дочке не сообщали о смерти матери до конца лагерного сезона. Кузьмич счёл, что Танечке не пережить сразу две потери и заказал чучело. Безжалостно задавил домыслы и суеверия, рассудил так: вся злоба, которая обрушилась на кошку, обернулась против самих людей. Дикие нравы коммуналки — и не только по отношению к животному — вызвали нечто такое, что противно самой жизни. А Танечку он не оставит, поможет закончить образование в другом городе, где жили родственники Игоря, отпишет ей квартиру. К удивлению, она недолго горевала, а на прощанье оставила чучело своей любимицы. Выучилась, вышла замуж, родила сына, стала счастливой бабушкой. И тихо покинула этот мир, как случалось со всеми знакомыми Кузьмича. А он остался хранителем. Потом пришлось охотиться. Хреново, надо, сказать, это у него получалось — возраст. Или судьба. Или что-то иное… Тоша огляделась и тяжело вздохнула. Всё как в прошлый раз. Может, эта квартира — какое-то зеркало? Мутное от присохшего налёта. В котором вместо отражения — искажение… Девочку она почувствовала сразу.

И точно — покойница вышла в коридор, поманила рукой с уже совсем чёрными ногтями.

Тоше почему-то совсем не было страшно.

Наверное, она спит.

Как в детстве, когда в забытье ей чудились незнакомые люди. И предсмертные хрипы в ушах. А потом их кровь на губах и ладонях.

Тоша медленно двинулась в комнату по бесконечному коридору, стены и потолок которого были зыбкими от изменчивой дымки.

Ноги вязли в невидимой субстанции, в голове шелестели голоса.

Дорогу преградила женская фигура. Возникла словно из ниоткуда.

Покачала залитой кровью, наполовину оскальпированной головой.

Расставила в стороны руки с содранными на пальцах ногтями, как бы не пуская дальше.

Но Тошу влекло вперёд. Она знала: останавливаться нельзя. И шагнула навстречу.

Женщина, если можно было так назвать это существо, откинула голову, отчего кожный лоскут со слипшимися волосами сполз ей на спину, издала вопль и вдруг схватила Тошу.

Кости пальцев изуродованной покойницы выскользнули из гнилой плоти и больно впились в предплечья.

Оскаленные зубы в лохмотьях разложившихся дёсен приблизились к Тошиному лицу.