Искушение

И где-то за спинами столпившихся детей худенькая, замурзанная девчушка ежится и повторяет: «Не я, это не я, она сама»… Детская площадка стремительно пустела, ржавели карусели. Возник из ниоткуда детский лабиринт «гусеничка». Мне улыбалось толстыми губами ее грязное, прогнившее железное лицо. В уголки глаз набились листья, а нос облупился и проржавел, лишь кое-где сохранив остатки краски. Я увидела рядом могилу ребенка и плачущую Ларису перед ней — еще молодую, но уже убитую неразделенным горем.

Ее фигура бледнела, становясь прозрачной. Сквозь нее на фоне детских горок проступали новые черты.

Я увидела, как скромного разнорабочего, такого странного, всегда держащегося в стороне, ловят на стройке подвыпившие прорабы и окунают пальцами в чан с кислотой. Сквозь дым проступали тупые, красные, небритые рожи, кривые ухмылки — «Ну что, ин-тили-гент, пальцы веером, мать твою!» Я видела, как гнобят старательного, глуповатого работягу его собратья по конвейеру. Как он один вечерами убирает огромный цех, как получает штрафы за испорченные кем-то инструменты, как целый день пашет стоя, лишившись благодаря доброте коллег колченогого стула… Я смотрела, как стареет неудачливая актриска, как плачет ночами перед зеркалом, а по утрам скрывает тушью и тенями опухшие веки. Как стискивает зубы, улыбаясь режиссеру, в лицо называющему ее уродливой коровой… Мое тело окаменело, я упала, ткнулась немеющими коленями в смешанный с кровью песок. Ноги не слушались. Я не могла сдвинуться с места, перестав отличать кошмар от яви. Все происходящее было таким ненастоящим… и тут я поняла, что еще более нереальными, ужасающими и чудовищными были обычные истории обычных людей, спокойно записанные на старых листах и засунутые в архивные папки. Все это не могло происходить. Но это произошло.

Они кружились вокруг меня — убийцы и убитые, погибшие задолго до своей смерти, замученные, задавленные, растоптанные безвозвратно. Они кружились, плюясь кровью и брызгая гноем, вертелись и сливались в одно грязно-желтое пятно. И откуда-то из этой адской карусели неожиданно ясно и отчетливо прозвучал вопрос:

— Ты знаешь, почему мы это делаем?

Очертания призраков размывались, оставляя в воздухе дымные следы. Их будто стало больше — мелькали курносые младенческие лица, не по-детски грустные и измученные; выплывали, чтобы тут же исчезнуть, бородатые фигуры в лохмотьях. Из ручейков дыма глянули на меня полные слез старушечьи глаза. Туманная завеса густела, продолжая вращаться.

— Кто сделал нас такими? — вопрошал голос из карусели, — кто сделал нас такими? Кто сделал нас… Кольцо сжималось. Я видела, как они движутся ко мне, снова до ужаса реальные. Я чувствовала их запах — вонь гниющего мяса вперемешку с сырой землей, я слышала их неровные шаги. Пальцы крепче сжали обломок пластика, и молча, сосредоточенно, сжав зубы, я изо всех сил вонзила его в ближайшую фигуру.

Я била и била, и мне в лицо летела густая вязкая масса. В уши врывался хлюпающий звук, и я продолжала бить. Я била, чтобы забыть все увиденное, чтобы прогнать встающие перед глазами картины, чтобы раз и навсегда покончить со злом — но не могла. Призраки давно растеклись лужами гноя, а я продолжала. Пластик со свистом рассекал воздух и врезался в пол, в стены, в двери и даже в мои собственные руки. Я резала, колола и кромсала весь этот проклятый мир за то, что он способен породить такое, допустить такое, за то, что он сам творит из себя зло. Я не могла и не хотела останавливаться, я уже перешла ту черту, за которой человек перестает быть человеком и из-за которой нет возврата. Я слишком много узнала, слишком много зла увидела и еще больше совершила… Чьи-то руки обхватили мои плечи, крепко сжали, я вновь занесла осколок для удара, но он рассыпался трухой, а перед глазами возникло озабоченное лицо монтера.

— Живы? Говорил же, не ронять! — он отпустил меня, ныряя в темноту.

Вокруг, в полумраке, вновь высились стены коридора, а вместо песка под ногами скользил линолеум. Разбитая потолочная секция валялась рядом. Света не было — над дверями горели аварийные лампы.

Я ощупала себя. Одежда оказалась сухой, руки — целыми, а ноги — послушными. Безумно болела голова, меня мутило. Кое-как я поднялась и, держась за стену, добрела до уборной.

Я подставила голову под струю ледяной воды, наплевав на макияж. В ушах звенело, но боль начала отступать, и способность мыслить возвращалась.

В грязноватом зеркале отражалось мое лицо. Размазанная вокруг губ помада показалась мне кровью. В глазах, обведенных кругами поплывшей туши, застыла злоба, смешавшись с болью и бессилием. Из глубины расширенных зрачков смотрели бессмертные призраки.