Не знаю, с чего начать, как рассказать о том, что душу моютерзает вот уже сорок годков. О том, что веру мою пошатнуло во Всевышнего. Как я жил-то все эти сорок лет, не ведаю, да ещё идругих утешал…
Добавить в моё избранное
2 мин, 17 сек 5573
Был я тогда ещё молод: только–только тридцать лет стукнуло. Епархия направила меня в деревушку одну далёкую, церквушка их в запустении стояла — старый батюшка помер, а нового не было. Как приехал я, так и увидел, что люд-то здешний весь хмурый, мрачный, шепчутся по углам, да в мою сторону поглядывают. Тяжёлыми были эти несколько лет, но потихоньку церковь оживала, да и люди, вроде как, смягчились, ко мне всё чаще за советом приходили, а я, чем мог, помогал: кого молитве учил, а кому и гвоздь в доме забивал. Но недолго-то моё счастье длилось. Вот прямо как тогда вижу: заходит ко мне женщина поутру, на улице морозец, а она бледная, синяки под глазами и говорит тихо-тихо: Спасите, батюшка, страшно мне. Думал я, расскажет она о жизни тяжёлой, мол, муж пьёт, детишек кормить нечем, да зря так думал, рассказ-то был во стократ страшней.
Живём мы вдвоём с сестрой на окраине деревни, родители лет десять как померли, тяжело нам приходилось, работали за десятерых, да толку… Не любили нас в деревне, говорили, что, мол, странные, живут-то в вдвоем и нет, мол, мужиков-то у них, а потоми хлеще молва пошла, якобы ведьмы мы, но мы-то выстояли, пережили, думали, авось успокоятся. Ну и правда, болтовня–то эта всё реже звучать стала, да и жизнь у нас на лад пошла. Авдотья и мужика себе присмотрела, ходила всё радостная, да потом и говорит: Сестра, прости, но мы с Колей к нему вскорости переберёмся, найди ты себе тоже мужика, а то худо тебе одной жить будет… А дальше всё только хуже шло, сестрица–то всё с каждым днём веселеет, а я грущу, и мысли странные закрадываются, мол, предательница сестра моя и не должна так поступать. Ну и пошло у меня всё наперекосяк, есть не хочу, да и работать прекратила, да потом и этот появился…
Женщина замолкла, сидит, рот открыла, да ещё и в одну точку смотрит в углу, где скамейка для прихожан стоит, а потом мне говорит: Нет, батюшка, мне прощения, не всё-то я рассказала. Да не даёт он мне исповедаться, худо мне, силы нету, прости ты грешную, Господи — последние слова уже шёпотом проговорила и поднялась. Покривил я тогда душой, на исповеди не настоял, отпустил её к диаволу. Как сейчас помню: идёт она медленно, будто груз тяжёлый тащит и уже у самых дверей оборачивается, а в глазах такая грусть стоит, хотел я утешать её, да слов подходящих не нашёл, так и ушла она. Поутру одна прихожанка мне сказала, что беда случилась. С ней всю деревню прошли мы и подошли к избушке одинокой, внутрь вошли, а там она висит, гостья-то моя вчерашняя, и хоть бы душа моя утешалась, если бы лицо–то у ней умиротворённое было, а увидел я оскал звериный, не отступился–то от неё диавол, через грех заставил из жизни уйти, не помешал я ему…
Живём мы вдвоём с сестрой на окраине деревни, родители лет десять как померли, тяжело нам приходилось, работали за десятерых, да толку… Не любили нас в деревне, говорили, что, мол, странные, живут-то в вдвоем и нет, мол, мужиков-то у них, а потоми хлеще молва пошла, якобы ведьмы мы, но мы-то выстояли, пережили, думали, авось успокоятся. Ну и правда, болтовня–то эта всё реже звучать стала, да и жизнь у нас на лад пошла. Авдотья и мужика себе присмотрела, ходила всё радостная, да потом и говорит: Сестра, прости, но мы с Колей к нему вскорости переберёмся, найди ты себе тоже мужика, а то худо тебе одной жить будет… А дальше всё только хуже шло, сестрица–то всё с каждым днём веселеет, а я грущу, и мысли странные закрадываются, мол, предательница сестра моя и не должна так поступать. Ну и пошло у меня всё наперекосяк, есть не хочу, да и работать прекратила, да потом и этот появился…
Женщина замолкла, сидит, рот открыла, да ещё и в одну точку смотрит в углу, где скамейка для прихожан стоит, а потом мне говорит: Нет, батюшка, мне прощения, не всё-то я рассказала. Да не даёт он мне исповедаться, худо мне, силы нету, прости ты грешную, Господи — последние слова уже шёпотом проговорила и поднялась. Покривил я тогда душой, на исповеди не настоял, отпустил её к диаволу. Как сейчас помню: идёт она медленно, будто груз тяжёлый тащит и уже у самых дверей оборачивается, а в глазах такая грусть стоит, хотел я утешать её, да слов подходящих не нашёл, так и ушла она. Поутру одна прихожанка мне сказала, что беда случилась. С ней всю деревню прошли мы и подошли к избушке одинокой, внутрь вошли, а там она висит, гостья-то моя вчерашняя, и хоть бы душа моя утешалась, если бы лицо–то у ней умиротворённое было, а увидел я оскал звериный, не отступился–то от неё диавол, через грех заставил из жизни уйти, не помешал я ему…
