История одного сумасшествия

Когда они вырубились, накрепко привязал всех к креслам в гостиной. Все веревки приготовил заранее, обдумал, как надежнее вязать… Я сам до последнего не верил, что собираюсь сделать. Двигался на автомате, в каком-то тумане, только руки еще сильнее дрожали да сердце колотилось, как вот-вот выскочит… Леська очнулась первая. Я засунул ей в рот кляп, прежде чем успела заорать. Конечно, проще их было спящими… но нельзя. Во сне было четко показано, как. Они должны были все увидеть, все осознать… Олег смотрел на меня, как в детстве, в первый раз увидев море: с бесконечным удивлением, широко распахнутыми туманно-синими глазами, даже не дергался. Я долго примеривался, нащупывал на горле сплетение, чтоб быстро, не мучился… Ксения и орала, и брыкалась, и кусаться пыталась, я не смог с первого раза, случайно прорезал ей скулу — до зубов, искромсал шею, прежде чем она затихла. У Леськи текли слезы, она мычала сквозь кляп, трясла головой со жгучей ненавистью во взгляде… Все закончилось неожиданно быстро. Я вдруг обнаружил себя в абсолютной тишине, в компании трех трупов, только-что бывших моей семьей, размазывающим слезы перепачканными кровью руками… Вот она — кровь моей души! Вот она! Что еще надо?! Почему ничего не происходит?! Неужели… неужели все было напрасно?

Ничего не происходит. Ни-че-го… Сзади послышался шорох.

Я резко обернулся.

Ты сидела на ручке кресла, в котором умер мой сын.

Я замер, не в силах сдвинуться с места. Точно такая, какой я Тебя представлял. Босоногая девочка с волосами цвета орехового дерева. Ты смотрела на меня. В космической черноте Твоих глаз я читал ужас и жалость — ужаса было больше. Неудивительно — Ты ведь не знала, кто я. Да и кто я? Бесталанный музыкант, писатель, не написавший ни одной книги, психиатр, бессильный вылечить собственное сумасшествие… Маньяк, убийца. Это все не важно, главное, Ты — живая.

Мое Творение. Мой идеал. Душа моего мира… Совершенство. Абсолют.

Действительно живая, я видел, как ты дышишь, как нервно подрагивают твои длинные пальцы, еле слышно постукивая по обивке кресла… Ты вдруг протянула руку и взяла Леськину старую гитару, так небрежно хранившуюся здесь, позади дивана. Зацепила струну, еще одну… Мое сердце разрывалось в такт звукам. Они до сих пор звучат в моих ушах, те два случайных аккорда.

Я наконец сделал шаг, медленно протянул руку, касаясь твоего плеча. Живая. Живая! Теплое!

Ты вскинула на меня глаза. Шевельнула губами. Глубоко вздохнула. Еще раз, еще глубже, словно задыхаясь. И выронила гитару! Судорожно хватая раскрытым ртом воздух! Медленно сползая с дивана! Я бросился, чтобы подхватить Тебя, почти схватил на руки, почувствовал тяжесть Твоего тела… а потом мои руки нашли пустоту. Теплую пустоту, пахнущую орехом и орхидеями… через пару секунд исчезло и тепло.

Я остался один.

Стоял, чего-то ждал. Никак не мог понять, что произошло. Ждал, все ждал. Постепенно впал в полубессознательное состояние. Мой разум не хотел осознать случившееся. Я ходил по комнате. Останавливался. Бормотал что-то. Не знаю, сколько часов прошло. Мы приехали на дачу вечером, сейчас за окнами яркий полдень. Я очнулся с тем самым проклятым договором в руках и с мыслью, что я ведь не написал срок Твоей жизни! Чтобы Ты жила — написал, а сколько Ты будешь жить — нет! Одна маленькая ошибка… А может, и не было Тебя? Может, мой отчаявшийся мозг родил галлюцинацию? В таком случае я и сейчас галлюцинирую. В луже крови, натекшей вокруг Олега, четкий след маленькой босой ножки, гитара валяется рядом… И на липкой ручке кресла тоже отпечатались чьи-то пальчики… Я сам удивлен, что еще не умер. Как можно жить, двигаться и даже писать эту исповедь с такой дикой болью в груди? Я умру… вот допишу и умру, только еще не решил: передоз снотворного или веревка с мылом? Я должен успеть до приезда полиции, я их уже вызвал. Зачем-то развязал детей и Леську, вынял кляп, уложил поудобнее, как будто им уже не все-равно… Ксюшу устроил так, чтоб не видеть порез на щеке. Мама, ей уже не нужен розовый свитер, который ты так и не успела довязать… Мама, папа, я знаю, почему вас не было в моих снах — вам легче было бы умереть, чем жить с мыслью, что вырастили чудовище… что ваши обожаемые внуки, ради которых вы жили — зверски убиты ваши собственным сыном, которым вы так гордились. У отца, конечно, случится второй инфаркт… Я не прошу прощения. Ни Божеского, ни человеческого. Я сам себя не прощаю. Но я и не раскаиваюсь, нет. Если бы ради Тебя я должен был принести в жертву все человечество — я бы принес, не задумываясь.

Что меня ждет? Абсолютная пустота или Ад? Не знаю, я ни во что не верю. Ты была моей единственной религией. Ни один Ад не сравнится с мыслью, что Тебя — нет.

ТЕБЯ — НЕТ.