Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
34 мин, 52 сек 16830
Проходящая мимо их столика официантка отвлекает едва различимым запахом ванили, ударившим в ноздри. Встрепенувшийся внутри Люпина зверь недовольно урчит, ожидая своего часа, и вновь сворачивается клубком. Полнолуние выпустит ярость. Как выпускало десятки раз до этого дня. Можно будет не скрывать ничего: стальные решётки в подвале — надёжная преграда. Можно будет раздробить в кровавую пыль все суставы, потому что они всё равно срастутся. Пусть позже, но срастутся. Рему иногда хочется, чтобы не срастались. Чтобы физическая боль была хоть немного, но сильнее. Отвлекала от всего и позволяла почувствовать себя живым. Хоть иногда.
Зверю дозволено то, что не дозволено человеку — быть собой. И из-за этого Рем ненавидит себя ещё больше.
Ремусу очень хочется взять руки Эрис в свои ладони. Вот прямо сейчас — пока она сцепила их в замок.
Наверное, её пальцы точно такие же холодные, как и его. Точно так же дрожат, пусть и совсем незаметно. Точно так же сведены судорожной болью, не выпускаемой за пределы дыхания.
Но вместо этого Люпин переводит взгляд на черенок ложечки в ладони Хитченс.
Раньше он бы просто притянул девушку к себе, плюя на то, что в кафе одни не одни, и усадил бы на колени. Эрис научила его не бояться проявлять эмоции. Долбанная сдержанность рядом с девчонкой отправлялась к чертям. Раньше. Снова это «раньше». Слишком часто всплывает за один вечер.
— А помнишь, в совятне ты пообещала, что если я рискну сделать тебе предложение, ты скормишь меня гиппогрифу?
Может быть, Люпину просто хочется ещё раз увидеть эту мелькнувшую на губах Эрис улыбку. Даже не улыбку — тень. Что-то теплее ветра за окном, что-то мягче мёртвого розового пластика. Глупости иногда помогают, хотя бы чуть-чуть.
Эрис смотрит на Рема тем самым взглядом, который понимает только он. И её прорывает. Наконец-то прорывает.
— Глупый ты, глупый, — шепчет она быстро и нервно, зная, что он услышит, с его-то слухом. — Ты ведь сам знаешь, что для хорошего брака нужно чувствовать хоть что-нибудь. Что-нибудь, что позволит тебе быть с этим человеком до конца своих дней или даже больше. Ты же понимаешь, что у нас с тобой, что ты и я… ну нету. Нету ничего. Совсем нету. Это как короткое замыкание, я не знаю, но у нас этого не было никогда. Нельзя любить того, кого любишь как часть своего сердца. Ты меня понимаешь? — она хватает Люпина за руку, чувствуя, что от кожи так и пышет жаром.
А у нее руки холодные, и голос надламывается, и она вот-вот заплачет.
— У тебя будет семья, — говорит она тихо и хрипло. — Самая замечательная семья. И жена, которая никогда не причинит тебе такой боли, которую могу причинить тебе я. Ты меня понимаешь? Наша ошибка в том, что мы смотрим на смерть как на будущее событие. Большая часть смерти уже наступила: то время, что за нами — в её владении. Мы с тобой мертвы. Мертвые не могут создать живого. А я опять делаю тебе больно, прости меня!
Дым все еще течет жидкой пылью в потолок.
Вокруг все замерло — так, что аж до хруста.
И они оба — молчат.
Требовать от других того, что не можешь сделать сам, подло. Заставлять кого-то следовать твоему примеру — глупо. Добиваться того, чтобы ты стал эталоном для подражания — смешно. Война не терпит кальки. Она изничтожает похожесть и вытравливает сходство. Она раздаёт индивидуальность как пинки и наслаждается своим умением идентифицировать боль. Делить боль на составляющие. Резать боль на куски и выдавать отравленными порциями.
Рем видел, как война превращает тех, кто когда-то был похож на стальной прут, в мягкое масло. Как, казалось бы, железная выдержка крошится под пальцами ржавчиной. Как одно отчаяние становится не похоже на другое. Неправда, что война лишает лиц, о нет. Она раздаёт всем новые — сверкающие отполированными костями маски, которые въедаются в кожу. Война метит всех, кто смеет бросать ей вызов и думать, что окажется умнее. Всех, кто стремиться доказать что-то другим. Они не теряют своей индивидуальности, нет — она просто выворачивается наизнанку и ломает позвоночник, швыряя на колени.
Люпин видел, как плавятся нервы, как крики иссекают горло, как страх скручивает пальцы. Видел и понимал, что и сам теперь — помеченный ещё одним проклятием. Ничуть не менее страшным, чем отрава внутри.
Оборотни были одними из первых, кто примкнул к рядам Тёмного Лорда. Убийцы на службе Волдеморта они представляли собой одно из опаснейших оружий. Им нравилось выдирать из ещё живых тел куски мяса. Нравилось до кровавого оскала. И то, что несли в себе эти оборотни, стало ещё одним пунктом в списке комплексов Люпина.
Война не терпит похожести. Она раздаёт всем собственную участь. Люпину она завернула недоверие и омерзение. Те, кто вчера готов был прикрыть, сегодня отводили глаза, однако спиной не поворачивались — оборотни нападают внезапно. Раздирая в клочья голыми руками и вгрызаясь в плоть с угрожающим рыком.
Если бы не Хмури, Люпин бы бросил к чертям Аврорат.
— Вы что, уёбки, думаете, что Рем мало себя показал? Что он — крыса засланная? Что я бы этого не разглядел?
Зверю дозволено то, что не дозволено человеку — быть собой. И из-за этого Рем ненавидит себя ещё больше.
Ремусу очень хочется взять руки Эрис в свои ладони. Вот прямо сейчас — пока она сцепила их в замок.
Наверное, её пальцы точно такие же холодные, как и его. Точно так же дрожат, пусть и совсем незаметно. Точно так же сведены судорожной болью, не выпускаемой за пределы дыхания.
Но вместо этого Люпин переводит взгляд на черенок ложечки в ладони Хитченс.
Раньше он бы просто притянул девушку к себе, плюя на то, что в кафе одни не одни, и усадил бы на колени. Эрис научила его не бояться проявлять эмоции. Долбанная сдержанность рядом с девчонкой отправлялась к чертям. Раньше. Снова это «раньше». Слишком часто всплывает за один вечер.
— А помнишь, в совятне ты пообещала, что если я рискну сделать тебе предложение, ты скормишь меня гиппогрифу?
Может быть, Люпину просто хочется ещё раз увидеть эту мелькнувшую на губах Эрис улыбку. Даже не улыбку — тень. Что-то теплее ветра за окном, что-то мягче мёртвого розового пластика. Глупости иногда помогают, хотя бы чуть-чуть.
Эрис смотрит на Рема тем самым взглядом, который понимает только он. И её прорывает. Наконец-то прорывает.
— Глупый ты, глупый, — шепчет она быстро и нервно, зная, что он услышит, с его-то слухом. — Ты ведь сам знаешь, что для хорошего брака нужно чувствовать хоть что-нибудь. Что-нибудь, что позволит тебе быть с этим человеком до конца своих дней или даже больше. Ты же понимаешь, что у нас с тобой, что ты и я… ну нету. Нету ничего. Совсем нету. Это как короткое замыкание, я не знаю, но у нас этого не было никогда. Нельзя любить того, кого любишь как часть своего сердца. Ты меня понимаешь? — она хватает Люпина за руку, чувствуя, что от кожи так и пышет жаром.
А у нее руки холодные, и голос надламывается, и она вот-вот заплачет.
— У тебя будет семья, — говорит она тихо и хрипло. — Самая замечательная семья. И жена, которая никогда не причинит тебе такой боли, которую могу причинить тебе я. Ты меня понимаешь? Наша ошибка в том, что мы смотрим на смерть как на будущее событие. Большая часть смерти уже наступила: то время, что за нами — в её владении. Мы с тобой мертвы. Мертвые не могут создать живого. А я опять делаю тебе больно, прости меня!
Дым все еще течет жидкой пылью в потолок.
Вокруг все замерло — так, что аж до хруста.
И они оба — молчат.
Требовать от других того, что не можешь сделать сам, подло. Заставлять кого-то следовать твоему примеру — глупо. Добиваться того, чтобы ты стал эталоном для подражания — смешно. Война не терпит кальки. Она изничтожает похожесть и вытравливает сходство. Она раздаёт индивидуальность как пинки и наслаждается своим умением идентифицировать боль. Делить боль на составляющие. Резать боль на куски и выдавать отравленными порциями.
Рем видел, как война превращает тех, кто когда-то был похож на стальной прут, в мягкое масло. Как, казалось бы, железная выдержка крошится под пальцами ржавчиной. Как одно отчаяние становится не похоже на другое. Неправда, что война лишает лиц, о нет. Она раздаёт всем новые — сверкающие отполированными костями маски, которые въедаются в кожу. Война метит всех, кто смеет бросать ей вызов и думать, что окажется умнее. Всех, кто стремиться доказать что-то другим. Они не теряют своей индивидуальности, нет — она просто выворачивается наизнанку и ломает позвоночник, швыряя на колени.
Люпин видел, как плавятся нервы, как крики иссекают горло, как страх скручивает пальцы. Видел и понимал, что и сам теперь — помеченный ещё одним проклятием. Ничуть не менее страшным, чем отрава внутри.
Оборотни были одними из первых, кто примкнул к рядам Тёмного Лорда. Убийцы на службе Волдеморта они представляли собой одно из опаснейших оружий. Им нравилось выдирать из ещё живых тел куски мяса. Нравилось до кровавого оскала. И то, что несли в себе эти оборотни, стало ещё одним пунктом в списке комплексов Люпина.
Война не терпит похожести. Она раздаёт всем собственную участь. Люпину она завернула недоверие и омерзение. Те, кто вчера готов был прикрыть, сегодня отводили глаза, однако спиной не поворачивались — оборотни нападают внезапно. Раздирая в клочья голыми руками и вгрызаясь в плоть с угрожающим рыком.
Если бы не Хмури, Люпин бы бросил к чертям Аврорат.
— Вы что, уёбки, думаете, что Рем мало себя показал? Что он — крыса засланная? Что я бы этого не разглядел?
Страница 6 из 10
