Jolt

Я ползал туда-сюда с заднего сидения на передние, трогал руль, опять вслушивался в бессмысленную болтовню и музыкальный мусор радиостанций, плевался от них и в изнеможении снова сворачивался в клубок, забиваясь в угол автомобиля. Несколько раз я представлял, как засыпаю, и Кобальт находит меня раскинувшимся во сне в каком-нибудь непристойном виде… Зачем я это делал, не знаю. Но через время воображение объявило мне бойкот и отправилось по грибы, я махнул рукой и в самом деле лёг в завлекающей позе поперёк сиденья. Понравилось. Изменил, сделав более компрометирующей, потом и вовсе решил приспустить штаны. Дернул молнию, задумчиво сунув руку в ширинку… и понял, что хватит паясничать. И врать. Ведь я прекрасно знаю, зачем я это делаю. С изрядной долей нарциссизма и жестокости я хочу, чтобы он полюбовался мной. Захотел меня ещё больше.

Вздохнул и уселся нормально. Совесть во мне пока ещё присутствует. Я покопался в карманах, нашёл какие-то бумажки (записки на небольших квадратных листочках, которые мы пишем в офисе десятками на день), принялся читать. Почти все они были от шефа, имели страшно комичный характер и касались Старого Ворчуна. Я хихикал, вчитываясь в одну записку по нескольку раз, потом сворачивал в тоненький жгутик и клал обратно.

Услышал скрип открываемой дверцы… Подскочил, сердце чуть не упало куда-то. Кажется, веселье кончилось.

Всё, он рядом. А до рассвета ещё далеко. И меня как в тисках, сжимает что-то… что-то такое горькое, невыразимо горькое, тоскливое и… мутное. Как тяжёлый высокоградусный алкоголь на дне бутылки, с осадком режущей боли. Не решаюсь заговорить первым. А он почему-то молчит, молчит… и дышит странно. Я порываюсь обидеться, встать и уйти, как тут понимаю, что его чёрная рубашка насквозь промокла от крови.

— Мамочки! — сорвал с него эту тряпку, выбросил в окно, наклонился, пытаюсь рассмотреть в этой темени, где рана.

Кобальт кашляет и выдает мне:

— Задушил ублюдка голыми руками. Он пырнул меня ножом между ребер.

— Ну спасибо за ориентир, дорогой, — бормочу я, не замечая, что именно бормочу, нахожу наконец место, откуда выплескивается кровь, рву на полосы свою любимую футболку от Гальяно и перевязываю его, затягивая узлы с большой силой. Он даже не дёргался. Не говоря уже о том, чтобы вскрикнуть. Проклятый громила-киллер, стойкий как…

Мотаю головой из стороны в сторону, не в состоянии придумать сравнение, а потом встречаюсь с его взглядом.

О-о-ох…

Из груди поневоле вырывается тяжкий вздох. Я выхватил из полумрака его лицо. Оно такое… такое… отталкивающее и завораживающее…

Был ли Кобальт красив? Без сомнения. Я сглотнул, подумав внезапно, на кого он больше всего похож. Хотя… нетушки, лучше об этом не думать. Зачем ему такие длинные чёрные волосы… и плечи широченные…

— Хватит.

— Что? — не понял я.

— Хватит голову сушить, гадая обо мне.

Я всем своим видом выразил согласие и спросил шёпотом:

— Тебе лучше?

— Мне намного лучше, когда я рядом с тобой.

— Как же ты сюда добрёл с такой дырой в груди?

Он странно рассмеялся и поманил меня к себе. Не понимаю почему, но я дрожу… и всё равно усаживаюсь на его колени. Он легонько толкает меня на себя — я падаю, ощущая его ножевое ранение горячим пульсирующим пятном на своём плече, и утопаю в его чернильной шевелюре:

— Тебе больно.

— Заткнись…

Ошеломлённый, пытаюсь отстраниться, но не получается. Его огромные ладони скользят по моей голой спине, вычерчивая что-то такое успокаивающее, расслабляющее, навевающее дремоту… Я пристроил голову поудобнее, прижимаясь к его шее, прикрыл томно тяжелевшие веки и… застонал от удовольствия. Дыхание оборвалось, и с волной накативших подозрений я вырвался и отсел в свой угол.

— Так и будешь до утра дичиться меня? — опять он улыбается своей мерзкой обезоруживающей улыбочкой. Мне хочется стонать, но уже от бессилия.

— А кто сказал, что утром я перестану дичиться? Отвези меня домой. Ну или отпусти, я сам вызову машину… или пешком дойду.

— Отпустить? Но ты свободен. Можешь уходить домой прямо сейчас.

— Могу и буду, — огрызнулся я. Какое великодушие, бллин. Чего я не смотался раньше? Теперь вот из-за этой двухметровой скалящейся скотины домой полунагишом возвращаться. Хотя мне не впервой…

Я не стал хлопать дверцей. Перешёл на тротуар, прочитал номер авеню и потопал по направлению к набережной. В горле собирались слезы. Я с ненавистью гнал их прочь. Он для меня никто. И нужно позвонить серафиму. Пусть заберёт меня поскорее к чёртовой матери… куда угодно, только подальше отсюда. От него…

Останавливаюсь, хватаясь за футлярчик на ремне, и понимаю, что мобильный кто-то уже изящно спионерил. Просто блеск.

— Малыш-змей…

Нет, только не это. Разворачиваюсь и невольно хочу зажмуриться.

— Зачем ты шёл за мной?

— Ты не оставил мне даже своё имя.

— А как насчёт футболки? — я вовсе не шмотко-маньяк, хоть и очень люблю Гальяно, просто ударить его было больше нечем.

— Да, точно. Прости за то, что подставил себя под нож, а подставив — не сдох на месте.

— Не надо… — удар он мне вернул с процентами.