Кап-кап

Был.

Мы фанатели по кейвингу, читай — хождению в пещеры (шутки про гомосексуализм устарели, анон.).

Проживаем мы в 200К-Мухосранске немного восточнее ДС. Пещер и олдовых каменоломен вокруг — хоть жопой жуй. Нашей с Некитом, и вообще, доброй половины сообщества кейв-любителей, были Антоновские пещеры а. к. а. Антоновские каменоломни а. к. а. Тоша — хер знает почему так названные (на деле не Антоновские, но суть близка). Излазили мы их ещё лет в шестнадцать вдоль и поперёк; потом одна и та же пещера из похода в поход с кучей постоянно лезущих туда «коллег» настоебенила жутко. Надо было искать неизведанное нами и не страдающее от кучи«посетителей». Полуслепой выбор пал на Оську. Одна из самых северных в округе каменоломен называлась так в честь близлежащей деревни Островское (на деле опять же не Оська и не Островское, но суть также близка). Последние гости в ней были хуй знает когда. Отличный выбор.

(Мог бы для АТМОСФЕРЫ завернуть про УЖАСНУЮ славу пещеры, дескать, там пропало 9000 людей, но не буду. Никто там не пропадал. Просто каменоломня не пользовалась особой популярностью).

Полезли в феврале. Холодно было адски, но в самих пещерах зимой температура обычно в районе 2-3 градусов выше нуля. Приехали. Кинули взгляд на, очевидно, всеми покинутую деревню — стереотипная Рашн Виллэдж. Пара рядов покосившихся коричневых домишек, облезлая каменная церковь с погнутым куполом. Уныло донельзя. В машине переоделись в комбезы, взяли сидушки, рюкзаки и фонари, а также карту Оськи, данную побывавшим тут давным-давно приятелем. Вдоль мёрзлой и столь же унылой речки минут за десять дошли до входа. Куча грубо прибитых досок на полусгнивших балках и неприветливый тёмный зев лаза. Да-с, давненько сюда не лазили. Ну, оно только на руку.

Полезли.

Стандартно. Сначала — узкий каменистый лаз, потом — «прихожая» — более-менее просторное, но очень тёмное, место с«книгой постояльцев» — туда записывают, кто (ФИО или кликуха, данная в обществе любителей), во сколько влез и во сколько вышел. Сугубо для безопасности. Мы записались как«МИСТЕР ФАНТАСТИК И ДЯДЮШКА МОКУС» — пожалуй, самые уебанские прозвища, которые можно себе придумать. Но под таковыми наш тандем был наиболее известен в области кейверов. После этого вырубили фонари и минуты две-три просидели в кромешной тьме. Обычная процедура адаптации. Не видно абсолютно ничего, ни лучика, ни блика. Из звуков — лишь дыхание напарника и отдалённое капанье воды, если прислушаться. Из осязательных ощущений — только мягкая прохлада, сменяющая пробирающий до костей холод.

Врубили фонари. Поглядывая на карту, двинулись дальше. Пещера выглядела действительно давно покинутой — если в Тоше чуть ли не на каждом повороте были чьи-то инициалы, оставленные бутыки или детские игрушки (кто-то даже тумбочки, велосипеды и корпусы от компьютеров умудрялся протаскивать), то тут всё было какое-то прохладно-серое.

Свидетельств того, что тут всё-таки некогда кто-то побывал, мы встретили лишь пару. Первой была крупная надпись, выскобленная на случайном валуне. «КАП-КАП», гласила она. Действительно, звук капающей воды, источник которого, казалось, вообще не отдалялся, был единственным тут, помимо нашего дыхания, коротких фраз (в основном касающихся похабных шуточек, замечаний насчёт заебавшего звука и просьб дать воды) и шагов.

Через пару проходов кто-то оставил покорёженную каску и бутылку воды.

Более надписей и предметов мы с Некитом не встречали. Лучи фонарей выхватывали из тьмы только камни, камни, камни… Изредка — тупики, в которых ради пары метров приходится попотеть минут десять, но в основном — удивительно широкие для каменоломни ходы.

Скучно.

Проходы и лазы были все какие-то серые и однотипные, ориентирами остались лишь карта и неизменный звук капающей воды, начинающий нехило долбить по нервам. Воздух был невыносимо спёртый и сухой.

Потом я подвернул ногу.

Неудачно поставил ступню меж двух злоебучих камней и оступился. Боль была терпимой, но от Никиты я сразу отстал.

— Бля, упал, что ль? Ща помогу, — развернулся он.

— Да не, пох… Ты иди, я ща посижу пять секунд и догоню, — махнул я.

Он пожал плечами и неспешно пошёл. Я глядел в его бурый, некогда бывший оранжевым, комбинезон. В Никитин потный затылок, скрывавшийся за очередным поворотом.

Это был последний раз, когда я его видел.

Потому что тогда, когда я, отсидевшись не более минуты, пошёл, прихрамывая, дальше, за поворотом я никого не обнаружил.

За следующим тоже.

И за следующим. И за следующим после следующим. Стоя перед очередным лазом, я понял, что заблудился. Карта была у Никиты.

А он пропал. Это не шутка. Он никогда так не шутил.

Кап-кап.

Ёбаный звук, блядь!

— Некит, ёбаный в рот, — прохрипел я. Воды бы. Она-то рядом где-то. Капает.

— Это нихуя не смешно. Ну реально, бля. Выходи.

Мне ответило капанье. Разряжаемое звенящей тишиной. Которая бывает только тогда, когда ты один-одинёшенек.

Я ринулся дальше, забыв про ногу.

Ни-ко-го.

Я заблудился в незнакомой пещере. А Никита пропал, блядь!