В мрачном лесу у Чёрного Ручья обитает зловещее существо в рысьей маске — оно карает тех, кто оскверняет лес. Егерь Джим однажды столкнулся с ним и чудом спасся, а его жуткая история живёт и после его смерти: теперь каждый, проходя мимо ручья, чувствует на себе чей‑то пристальный взгляд.
4 мин, 10 сек 14
Глубоко в чаще Черного Ручья, там, где даже днем сумрачно, а воздух пахнет гнилыми листьями и чем-то еще, более древним, есть шепот. Не ветер, не звериный рык. Это шепот тех, кто слышал, а потом рассказывал. Не от себя, нет. От них — от тех, кто побывал там, где не должен был, и вернулся лишь частью себя.
Я помню, как старый Джим, что жил на отшибе, у самой кромки леса, как-то вечером, после пары стопок, начал говорить. Говорил он нехотя, цепляясь за каждое слово, будто оно было острым осколком. Но когда начинал, его глаза, обычно мутные и усталые, загорались жутким огнем, и ты понимал — это не просто пьяный бред. Он рассказывал о существе, о котором ходили слухи, но о котором никто не смел говорить всерьез.
«Это не человек», — бормотал Джим, сжимая стакан так, что побелели костяшки. «Никогда не был. Это… это что-то другое. Оно здесь давно. Следит. За нами. За тем, как мы приходим в Его лес и… плюем на него».
Подростки в тех местах пропадали регулярно. Особенно те, что устраивали пьяные сходки, оставляя за собой горы мусора и пустые обещания. Сначала их искали, потом переставали. А затем находили. Или то, что от них оставалось. Джим, будучи егерем в молодости, видел слишком много. Он видел, как тельца, искалеченные так, будто их терзали сотни невидимых когтей, лежали на местах бывших костров. И всегда, всегда, на ближайшей коре или на голой плоти жертвы оставался один и тот же след — короткий, глубокий росчерк трех когтей, не принадлежащих ни одному зверю, известному человеку. Слишком аккуратный, почти издевательский.
«Я сам его видел», — однажды выдавил Джим, и голос его сорвался на хрип. Он говорил, что заблудился в старой части леса, где даже компас начинал врать. Наткнулся на свежую кучу мусора — остатки чьей-то гулянки. Он уже собирался выругаться, когда почувствовал, как воздух вокруг застыл. Не стало ветра, ни единого шороха листвы. Тишина такая, что уши начинало закладывать.
И вот тогда он услышал. Несколько голосов. Неразборчивых, но абсолютно синхронных, будто древний хор, поющий на языке, который никто не должен слышать. Это было пение, которое заставляло кровь стыть в жилах, а волосы вставать дыбом. Оно проникало сквозь кожу, вибрировало в костях, заполняло каждую клеточку. И вместе с ним пришел запах. Запах сырой земли, прелых грибов и чего-то еще, сладковато-гнилостного, от которого подкатывала тошнота.
«И тут я увидел его», — продолжил Джим, и его взгляд был прикован к пустому пространству. «Он стоял у поваленного дерева, чуть в стороне от мусора. Высокий. Худой. Настолько худой, что казался тенью. Одет в рваную, словно выцветшую от времени ткань болотных оттенков — гнилая зелень, бурые пятна, как от застоявшейся воды. На нем висели какие-то обереги — кости, зубы, высушенные травы, обрывки шерсти. А на лице… маска. Рысья. Не звериная, а сделанная, выточенная. С вытянутыми, прищуренными прорезями для глаз, придающими ей выражение жуткой, древней ухмылки. И рядом с ним…».
Джим вздрогнул, и ему пришлось выпить еще, чтобы продолжить. «Рядом с ним сидела кошка. Тощая. Пепельно-серая, такая же худая, как и он сам, с глазами, в которых не было ни единой кошачьей игривости, только холодное, почти человеческое понимание. Она сидела абсолютно неподвижно, будто вырезанная из камня, и смотрела прямо на меня. Ее шерсть была такой же матовой и безжизненной, как старая, высушенная трава».
Джим говорил, что существо повернуло голову, и даже сквозь маску он почувствовал, как прорези для глаз буравят его насквозь. Пение усилилось, став невыносимым, и тогда Джим услышал. Из-под маски, или изнутри существа, или отовсюду сразу, до него донесся звук. Глухой, ритмичный, тройной удар. Ба-дам-ба-дам-ба-дам. Будто три сердца бились в груди этого существа. И вместе с этим звуком на него обрушилась такая головная боль, что казалось, череп сейчас лопнет, а давление в висках было таким, будто он погрузился на дно моря.
«Я видел его рот», — прошептал Джим, и лицо его скривилось от отвращения. «Он приоткрыл его, и там… там не один язык. Там… три. Или больше. Тонкие, серые, извивающиеся, как черви, которые пытаются вырваться наружу. И кошка… кошка тоже смотрела. Ее глаза, они… они были как угольки, но в них горел огонь, словно она все понимала и одобряла».
Джим не помнил, как он выбрался из леса. Просто бежал, спотыкаясь, падая, не разбирая дороги. Он бежал до тех пор, пока легкие не горели, а ноги не отказывались держать. Он никогда не возвращался туда. И ни разу больше не выбрасывал мусор, только сжигал его, тщательно собирая каждый фантик.
«Оно не прощает», — закончил Джим, глядя в огонь. «Лес — это его. И если ты не уважаешь его, если ты оставляешь свой след там, где он не должен быть… он найдет тебя. И ты услышишь его песню. Почувствуешь его дыхание. И увидишь его глаза из-под маски. А потом… потом ты увидишь ее. Эту тощую, серую тварь рядом с ним. И последнее, что ты почувствуешь, будет краткий, издевательский росчерк когтей. На твоей коже».
Я помню, как старый Джим, что жил на отшибе, у самой кромки леса, как-то вечером, после пары стопок, начал говорить. Говорил он нехотя, цепляясь за каждое слово, будто оно было острым осколком. Но когда начинал, его глаза, обычно мутные и усталые, загорались жутким огнем, и ты понимал — это не просто пьяный бред. Он рассказывал о существе, о котором ходили слухи, но о котором никто не смел говорить всерьез.
«Это не человек», — бормотал Джим, сжимая стакан так, что побелели костяшки. «Никогда не был. Это… это что-то другое. Оно здесь давно. Следит. За нами. За тем, как мы приходим в Его лес и… плюем на него».
Подростки в тех местах пропадали регулярно. Особенно те, что устраивали пьяные сходки, оставляя за собой горы мусора и пустые обещания. Сначала их искали, потом переставали. А затем находили. Или то, что от них оставалось. Джим, будучи егерем в молодости, видел слишком много. Он видел, как тельца, искалеченные так, будто их терзали сотни невидимых когтей, лежали на местах бывших костров. И всегда, всегда, на ближайшей коре или на голой плоти жертвы оставался один и тот же след — короткий, глубокий росчерк трех когтей, не принадлежащих ни одному зверю, известному человеку. Слишком аккуратный, почти издевательский.
«Я сам его видел», — однажды выдавил Джим, и голос его сорвался на хрип. Он говорил, что заблудился в старой части леса, где даже компас начинал врать. Наткнулся на свежую кучу мусора — остатки чьей-то гулянки. Он уже собирался выругаться, когда почувствовал, как воздух вокруг застыл. Не стало ветра, ни единого шороха листвы. Тишина такая, что уши начинало закладывать.
И вот тогда он услышал. Несколько голосов. Неразборчивых, но абсолютно синхронных, будто древний хор, поющий на языке, который никто не должен слышать. Это было пение, которое заставляло кровь стыть в жилах, а волосы вставать дыбом. Оно проникало сквозь кожу, вибрировало в костях, заполняло каждую клеточку. И вместе с ним пришел запах. Запах сырой земли, прелых грибов и чего-то еще, сладковато-гнилостного, от которого подкатывала тошнота.
«И тут я увидел его», — продолжил Джим, и его взгляд был прикован к пустому пространству. «Он стоял у поваленного дерева, чуть в стороне от мусора. Высокий. Худой. Настолько худой, что казался тенью. Одет в рваную, словно выцветшую от времени ткань болотных оттенков — гнилая зелень, бурые пятна, как от застоявшейся воды. На нем висели какие-то обереги — кости, зубы, высушенные травы, обрывки шерсти. А на лице… маска. Рысья. Не звериная, а сделанная, выточенная. С вытянутыми, прищуренными прорезями для глаз, придающими ей выражение жуткой, древней ухмылки. И рядом с ним…».
Джим вздрогнул, и ему пришлось выпить еще, чтобы продолжить. «Рядом с ним сидела кошка. Тощая. Пепельно-серая, такая же худая, как и он сам, с глазами, в которых не было ни единой кошачьей игривости, только холодное, почти человеческое понимание. Она сидела абсолютно неподвижно, будто вырезанная из камня, и смотрела прямо на меня. Ее шерсть была такой же матовой и безжизненной, как старая, высушенная трава».
Джим говорил, что существо повернуло голову, и даже сквозь маску он почувствовал, как прорези для глаз буравят его насквозь. Пение усилилось, став невыносимым, и тогда Джим услышал. Из-под маски, или изнутри существа, или отовсюду сразу, до него донесся звук. Глухой, ритмичный, тройной удар. Ба-дам-ба-дам-ба-дам. Будто три сердца бились в груди этого существа. И вместе с этим звуком на него обрушилась такая головная боль, что казалось, череп сейчас лопнет, а давление в висках было таким, будто он погрузился на дно моря.
«Я видел его рот», — прошептал Джим, и лицо его скривилось от отвращения. «Он приоткрыл его, и там… там не один язык. Там… три. Или больше. Тонкие, серые, извивающиеся, как черви, которые пытаются вырваться наружу. И кошка… кошка тоже смотрела. Ее глаза, они… они были как угольки, но в них горел огонь, словно она все понимала и одобряла».
Джим не помнил, как он выбрался из леса. Просто бежал, спотыкаясь, падая, не разбирая дороги. Он бежал до тех пор, пока легкие не горели, а ноги не отказывались держать. Он никогда не возвращался туда. И ни разу больше не выбрасывал мусор, только сжигал его, тщательно собирая каждый фантик.
«Оно не прощает», — закончил Джим, глядя в огонь. «Лес — это его. И если ты не уважаешь его, если ты оставляешь свой след там, где он не должен быть… он найдет тебя. И ты услышишь его песню. Почувствуешь его дыхание. И увидишь его глаза из-под маски. А потом… потом ты увидишь ее. Эту тощую, серую тварь рядом с ним. И последнее, что ты почувствуешь, будет краткий, издевательский росчерк когтей. На твоей коже».
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 2
