Про меня в этом городе ходят легенды. Кто-то говорит, что видел меня, а кто-то утверждает, что я — бесплотный дух. В любом случае суеверные жители уверены, что встретить после наступления темноты молодую девушку в длинном бледно-голубом платье— это дурная примета, предвещающая скорую смерть.
11 мин, 33 сек 8609
Я попыталась сказать, что мне не здоровиться, но как только я сделала вдох, рот наполнился хлынувшей из горла кровью. Внутри все горело, казалось, что я выпила раскаленного олова. Все те же сильные руки увлекали меня прочь из зала. В полузабытьи я слышала, как затихла музыка, как одновременно открыли дюжину бутылок шампанского, и еще торопливые шаги. Кто-то явно хотел нас догнать. Через мгновение передо мной стояла Элеонора, ее глаза лихорадочно блестели, она что-то сжимала в руках. Теперь уже вдвоем они тащили меня на безлюдную веранду. Ужасная боль в горле не давала мне спросить у них, куда мы идем и зачем… Но внезапно меня пронзила мысль, что шампанское, выпитое мной было отравлено, а эти две женщины просто сообщницы, решившие избавиться от меня. Я не могла даже позвать на помощь. Они сделали меня немой, но этого им было не достаточно. Теперь Элеонора не прятала то, что несла все это время в руке. То был небольшой, но острый, как бритва нож. Они усадили меня на скамейку и Элеонора не говоря ни слова взяла мою руку и со всей силы полоснула ножом по запястью. Мгновенно разошедшаяся кожа налилась кровью и уже через несколько секунд из раны, пульсируя небольшими фонтанами, полилась кровь. То же самое она сделала и со вторым моим запястьем. Мне было почти не больно. Меня мутило. Несмотря на шок, я осознавала, что делаю последние вздохи, что свои последние слова я уже произнесла, хотя и не помнила их. Когда меня найдут, все подумают, что я — самоубийца, и осудят меня и еще раз похвалят Клода за то, что он выбрал себе в жены такую порядочную девушку, как Элеонора.
Они уже собрались, было уходить, но мать Клода неожиданно развернулась и направилась ко мне. Во мне вспыхнула надежда на спасение, неужели она одумалась?! Элеонора тоже остановилась, но с ней стоял еще кто-то. Сквозь пелену, застилающую мне глаза, я с трудом разглядела Клода. Он стоял рядом со своей женой и спокойно смотрел на меня. Он видел, что они сделали со мной, но не помешал им! Тем временем его мать приблизилась ко мне и, склонившись над моим ухом, яростно прошипела, что коль уж ей не суждено было стать женой моего отца, то мне и подавно не стать женой ее сына, а своей смертью я обязана природе, которая наградила нас с матерью почти одинаковыми лицами.
Банальная женская месть стала причиной моей смерти. Мое тело нашли через несколько часов после того, как с моих губ сорвался последний вздох.
Никто не сомневался в том, что я покончила с собой, меня не стали хоронить на городском кладбище, а погребли за оградой, как остальных преступников и самоубийц. На похоронах отец не присутствовал, отрекшись от меня, а мать проводила мой гроб только до поворота, за которым начиналось кладбище.
Спустя сорок дней я открыла глаза и в удушливом мраке дотронулась рукой до крышки гроба. Я не могла выбраться из него около недели, не умирая от удушья, голода и холода. Когда же перед рассветом я, наконец, выбралась из своей могилы, то обнаружила, что процесс распада не тронул моего тела. Вокруг было тихо, только в миле отсюда, в лесу тоскливо выли волки.
В предрассветных сумерках я оглядела себя. На мне было платье, в котором я умерла, на руках засохли кровавые разводы. Перед похоронами меня даже не омыли. В моих спутанных волосах застряли сухие листья и комья земли. Видимо, своих похорон я дожидалась в каком-нибудь сарае., Оглядевшись вокруг, я увидела ограду, за которой начиналось кладбище, увидела свою могилу, сиротливо притулившуюся на обочине рядом с еще несколькими, нетронутую людскими ногами изморозь, и примятую землю на месте полагавшегося надгробия. Еще долгое время я боялась уходить с кладбища. Меня не мучил голод, я не мерзла на ледяном ветру, не испытывала страха сидя ночами в чьих-то родовых склепах. День сменяла ночь, недели растянулись на месяцы, но что-то удерживало меня на одном месте, будто не пришло еще время предстать перед своими убийцами.
Кончилась осень, наступила зима. Три самых холодных месяца я не выходила из склепа, потому что мое ступни примерзали к мощеным дорожкам, петлявшим между могилами. Весну я почти не заметила, а когда наступило лето, я почувствовала, что могу, наконец, покинуть свое убежище.
Дождавшись глубокой ночи, я вышла на дорогу, ведущую к городским воротам. Меня никто не остановил, когда я открыла их и вошла в город. На улицах не было ни души, весь город еще спал. Свет не горел и в доме Клода.
Первым желанием было поджечь их дом и покончить со всеми, но удовлетворение мне приносила мысль, что я собственноручно могу лишить жизни своих убийц, каждого по очереди. Спустя столько лет моя ненависть улеглась и теперь мне не доставит удовольствия заново пережить события той ночи, скажу только, что увидев меня в дверях своей спальни, Клод забился в приступе эпилепсии, а Элеонора молила пощадить ее не родившегося ребенка. Позже их обоих хоронили в закрытых гробах. Что касается матери Клода, то с ней я расправилась самым простым и быстрым способом — свернула ей шею.
Они уже собрались, было уходить, но мать Клода неожиданно развернулась и направилась ко мне. Во мне вспыхнула надежда на спасение, неужели она одумалась?! Элеонора тоже остановилась, но с ней стоял еще кто-то. Сквозь пелену, застилающую мне глаза, я с трудом разглядела Клода. Он стоял рядом со своей женой и спокойно смотрел на меня. Он видел, что они сделали со мной, но не помешал им! Тем временем его мать приблизилась ко мне и, склонившись над моим ухом, яростно прошипела, что коль уж ей не суждено было стать женой моего отца, то мне и подавно не стать женой ее сына, а своей смертью я обязана природе, которая наградила нас с матерью почти одинаковыми лицами.
Банальная женская месть стала причиной моей смерти. Мое тело нашли через несколько часов после того, как с моих губ сорвался последний вздох.
Никто не сомневался в том, что я покончила с собой, меня не стали хоронить на городском кладбище, а погребли за оградой, как остальных преступников и самоубийц. На похоронах отец не присутствовал, отрекшись от меня, а мать проводила мой гроб только до поворота, за которым начиналось кладбище.
Спустя сорок дней я открыла глаза и в удушливом мраке дотронулась рукой до крышки гроба. Я не могла выбраться из него около недели, не умирая от удушья, голода и холода. Когда же перед рассветом я, наконец, выбралась из своей могилы, то обнаружила, что процесс распада не тронул моего тела. Вокруг было тихо, только в миле отсюда, в лесу тоскливо выли волки.
В предрассветных сумерках я оглядела себя. На мне было платье, в котором я умерла, на руках засохли кровавые разводы. Перед похоронами меня даже не омыли. В моих спутанных волосах застряли сухие листья и комья земли. Видимо, своих похорон я дожидалась в каком-нибудь сарае., Оглядевшись вокруг, я увидела ограду, за которой начиналось кладбище, увидела свою могилу, сиротливо притулившуюся на обочине рядом с еще несколькими, нетронутую людскими ногами изморозь, и примятую землю на месте полагавшегося надгробия. Еще долгое время я боялась уходить с кладбища. Меня не мучил голод, я не мерзла на ледяном ветру, не испытывала страха сидя ночами в чьих-то родовых склепах. День сменяла ночь, недели растянулись на месяцы, но что-то удерживало меня на одном месте, будто не пришло еще время предстать перед своими убийцами.
Кончилась осень, наступила зима. Три самых холодных месяца я не выходила из склепа, потому что мое ступни примерзали к мощеным дорожкам, петлявшим между могилами. Весну я почти не заметила, а когда наступило лето, я почувствовала, что могу, наконец, покинуть свое убежище.
Дождавшись глубокой ночи, я вышла на дорогу, ведущую к городским воротам. Меня никто не остановил, когда я открыла их и вошла в город. На улицах не было ни души, весь город еще спал. Свет не горел и в доме Клода.
Первым желанием было поджечь их дом и покончить со всеми, но удовлетворение мне приносила мысль, что я собственноручно могу лишить жизни своих убийц, каждого по очереди. Спустя столько лет моя ненависть улеглась и теперь мне не доставит удовольствия заново пережить события той ночи, скажу только, что увидев меня в дверях своей спальни, Клод забился в приступе эпилепсии, а Элеонора молила пощадить ее не родившегося ребенка. Позже их обоих хоронили в закрытых гробах. Что касается матери Клода, то с ней я расправилась самым простым и быстрым способом — свернула ей шею.
Страница 3 из 4
