Ключи стихий

Другое дело — конфидент. Погруженные в темноту улицы и отсутствие хотя бы маленького фонарика в самом экипаже, не говоря уж о прошедшем, довольно-таки суетном, дне сделали свое дело. Путь в порт с каждой минутой казался Ролану все более длинным и утомительным. И навевал дрему.

Конечно, понимая, что и время, и место для сна неподходящие, первые несколько минут конфидент боролся-таки со сном. Однако желание хотя бы закрыть глаза и вздремнуть (всего-то на минутку!) только усиливалось.

Наконец, когда экипаж прошел больше половины пути до порта, Ролан сдался. И едва он, откинувшись на спинку сиденья, лишь чуточку прикрыл глаза… окружающий мир, пускай ненадолго, но перестал существовать для него.

Зато почти сразу глаза застил неведомо откуда взявшийся свет — яркий, ровный и белый.

Глава четвертая

Белизна не была похожа ни на что, когда-либо виденное Роланом. Ни на молоко, ни на снег, ни на облака. Она вообще казалась не от мира сего в своей незамутненности и абсолютности.

Ничего вокруг себя, кроме этого белого сияния, конфидент не видел, сколько бы ни оглядывался. Ни сверху, ни вокруг, ни даже под ногами. Но ощущал при этом, как ни странно, что стоял на чем-то твердом — на какой-то опоре. А не парил или висел в воздухе.

Сочеталась белая пустота с абсолютной тишиной и отсутствием какого-либо движения. Вместе они действовали на Ролана угнетающе, притупляя чувство направления, вызывая ощущение глухоты и слепоты, и заставляя мысли путаться — не давая голове сосредоточиться хоть на чем-нибудь.

И потому примеченное вдалеке нечто движущееся конфидент воспринял даже с облегчением. Оттого что одним своим появлением оно нарушало эту треклятую безмолвную белизну — своей непоколебимой законченностью не приемлющую любые проблески жизни.

Движущийся предмет приближался. Очень скоро Ролану удалось распознать в оном человеческую фигуру в белых одеждах. А затем даже взглянуть в ее лицо… не без труда, но узнав в оном черты своего покойного телохранителя.

Волосы у Крогера теперь были неестественно-светлые, под стать этому белому миру. Однако не седые — напротив, после смерти бывший капитан городской стражи Нэста казался моложе. Вероятно, из-за кожи: теперь она была бледно-розоватой, почти как у ребенка. Да, вдобавок, без морщин, следов загара и ничуть не обветренной.

Даже глаза Крогера казались белыми из-за почти выцветшей радужки.

— Крогер? Но ты ведь… — от изумления, переходящего в страх, слова и фразы выбирались изо рта Ролана, как незадачливый путешественник из трясины — короткими, неуклюжими рывками, — а раз так… то выходит… и я… тоже?

К внутреннему его облегчению покойный телохранитель покачал головой.

— Не, вряд ли, — голос его прозвучал не по-человечески гулко и чуточку протяжно, — просто есть добрый человек. Он и устроил нам эту встречу.

— Добрый человек? — переспросил Ролан и сам удивился неожиданной громкости собственной речи. Захотелось даже уши зажать.

— Меня зовут Руэри, — еще один голос раздался у него за спиной, причем звучал куда привычнее, почти как в мире вещей и живых людей. Разве что с ноткой высокомерной иронии… к чему, впрочем, конфидент успел привыкнуть благодаря светским беседам на балах в Каз-Рошале.

Принадлежал голос невысокому и щуплому молодому человеку с копной курчавых волос, придававших его облику что-то женское. Хотя… так ли молод был этот Руэри? Во всяком случае, взгляд его был взглядом изрядно пожившего и даже чуточку уставшего человека.

— Брат Руэри, — не спросил, но, скорее, уточнил Ролан, — отступник из Братства Прирожденных.

Упоминание о предательстве, казалось, ничуть не смутило невысокого кудрявого человека. Но хоть слегка, но задело.

— Первое: никаких братьев у меня нет, и не было, — произнес он сухо, — в семье я рос один. А теперь, тем более, нет у меня и семьи. Не знаю, сколько я проспал, но думаю, вряд ли мои родители все еще живы. Ведь они были простыми смертными. Простыми людишками, копавшимися в грязи и не помышлявшими о большем. Теперь второе. Как по мне, так называемое Братство — лишь горсть могущественных недоумков. Могли ведь быть почти, как боги… но почему-то готовы свалить свои способности в нужник. Ради чего? Спасения смертных? Но смертные, во-первых, сами виноваты, а во-вторых, неплохо научились убивать друг дружку без всякого Повелителя. И если кто и предал так называемое Братство, то это само Братство, не я. Сами посудите… благородный господин. Как вы назовете… например, барона, бросающего перед лицом опасности родовое имение? Или полководца, удирающего с поля битвы? Конечно, предателем. Предателем и трусом.

— Я бы назвал и того, и другого благоразумными людьми, — холодно молвил на это Ролан, — если опасность такая, что отвести ее не получается, если битва заведомо проиграна, то какой резон оставаться и гибнуть? Как по мне, лучше отступить. И, переждав невзгоды, попробовать отыграться… вернуть свое.