Кодекс чести вампира

— Ну, разумеется, не с ружьями, — улыбнулся Федор. — Все дело в том, что стражи — люди, хотя каждый из нас и наделен особым даром. Поэтому, как и за всякого человека, за нас борются светлые и темные силы, но эта борьба еще ожесточеннее, чем битва за человека.

— Нет, подожди, это все общие слова, а я хочу знать про тебя… — упорствовала я.

Федя поджал губы и округлил глаза. Уж не знаю, научилась ли я сама под влиянием тесного общения с Себастьяном заглядывать в чужие мыс­ли или лицо моего собеседника было настолько выразительным, но слова «лучше бы я ее не спа­сал!» хоть и остались не высказанными, букваль­но повисли в воздухе и читались так же легко, как первомайский транспарант.

К счастью для бедной жертвы моего неутоли­мого любопытства, у меня за спиной раздался звук открываемой двери. Я стремительно развернулась на табурете, а в следующую секунду, слетев с него, уже подбегала к двери, в которую входили Себа­стьян и Даниель с суровыми, как на старых ико­нах, лицами.

— Ушел, — отвечая на мой невысказанный во­прос, хмуро сообщил Себастьян. И, бросив косой взгляд на мое просиявшее лицо, холодно доба­вил: — Хоть кому-то это принесло радость… От всей души надеюсь, что причина твоей радости кроется не в особых отношениях с вампиром. Кстати, он оставил тебе письмо.

И он протянул мне продолговатый белый кон­верт с едва заметной монограммой в верхней части и с именем, написанным темно-синими чернила­ми незнакомым красивым почерком. Имя было моим, но как будто незнакомым — мне показалось, что надпись была сделана еще в позапрош­лом веке, только очень хорошо сохранилась.

Подрагивающими от волнения и любопытства пальцами я оторвала край конверта. Развернула письмо, заглянула в него… И, почувствовав на се­бе недобрый взгляд Себастьяна, подняла глаза. Стыдно признаться, но любимое лицо, бледное от раздражения и плохо скрываемой ревности, вы­звало у меня не укол совести, а не поддающееся точному определению приятное чувство.

— Я прочту его вслух, — самодовольно сказала я. — А кстати, где Надя? — Сказала, что идет в «Иллюзион» Там пока­зывают какой-то французский фильм, — сообщил Федор.

Я пожала плечами. Ну что ж, сама виновата! Узнает все последней. И будет кусать себе локти от огорчения.

Откашлявшись, я оглядела троих мужчин со значительным видом, обожглась о полыхающие глаза Себастьяна и принялась читать.

Глава 36. Голос крови

Дорогая Марина!

Если Вы читаете эти строки, значит, моя маска сорвана, приговор мне вынесен, и Ваши друзья ворвались в мое уединенное убежище с осиновы­ми колами наперевес. Увы! Как не жаль мне огор­чать их, эту неприятную процедуру — отправку меня в мир иной, которому я давно уже принадлежу по праву, — придется отложить на неопреде­ленный срок. Надеюсь, Вас это не огорчит, не­смотря на то, что Вам есть в чем упрекнуть меня.

Конечно, я лжец и мистификатор. И с этим ничего не поделаешь. Существование вампира не­возможно без лжи, и сие — одно из самых страш­ных открытий, которое делает человек, становясь вампиром. Разумеется, и человеческая жизнь про­низана ложью, но людская ложь — следствие ма­лодушия, корыстолюбия, мелких и крупных гре­хов и пороков. А жизнь вампира — сама по себе порок, и ложь — основа, ткань, на которой каж­дый из нас вышивает красочные узоры. Стоит ли мне говорить обо всем этом? Я больше не жду от Вас ни жалости, ни сочувствия. Но я бы хотел, чтобы Вы поняли меня и вспоминали без содрога­ния. Возможно, я достоин смерти, но отвращения и презрения не заслуживаю. Поэтому и пишу Вам письмо, надеясь, что, прочитав его, Вы будете бо­лее снисходительны ко мне.

В ту ночь, когда Вы узнали от меня историю моего прошлого, Вам стало известно очень мно­гое. Но я умолчал об одном — быть может, глав­ном. Когда, умирая, я лежал на горе трупов, вды­хая густой запах крови, тогда еще вызывавший у меня только смертельный ужас и ожидание ско­рой кончины, единственной мыслью, которая тре­вожила мой погруженный в горячечный бред рас­судок, была мысль об Аннет. Ибо я любил со всем пылом и страстью молодости, любил так отчаян­но, как любят в первый раз, так, что и на краю ги­бели не мог думать ни о ком, кроме моей люби­мой.

Верите ли Вы и любовь? Знаете ли Вы, что это такое? Можете ли Вы, дитя эпохи мелких чувств и легкого секса, понять, чем жил я тогда? А если не можете понять, поверьте мне на слово — так лю­бить, как я любил тогда, мало кто способен…

Вот почему, когда я стал вампиром, я с болью и тоской понял, что отныне моя любимая потеряна для меня так же бесповоротно, как если бы я умер и кости мои, обглоданные зверьем и выбеленные солнцем, навсегда остались бы лежать непогре­бенными в степной пыли. Я не мог вернуться в Санкт-Петербург. Я не мог сделать Аннет несчаст­ною, позволив ей разделить мою жизнь, вернее то, чем эта жизнь отныне стала. Я дал себе слово на­всегда вырвать ее из своего сердца, хотя проще бы­ло вырвать само сердце из груди, потому что в нем не было места, не принадлежавшего ей. И я начал чахнуть от сильнейшей меланхолии.