Когда мы похоронили Дерика Бойда

— Хантер, — серьезно позвал Шин. Когда я вскинул на него взгляд, он тихо произнес: — Ты же знаешь, что можешь мне рассказать обо всем?

Желудок неприятно потянуло очередным рвотным позывом.

Не знаю, почему, но внимание Шина ко мне, его пресловутая забота и ласка, что он, переступая через привычную свою отчужденность, пытался мне дать, не вызывали у меня ничего, кроме отвращения. Потому что мне этого было не нужно. Потому что я этого не был достоин.

«Ты разве не видишь, Эндрю Шин, что я отравлен до последней капли крови? От меня нужно бежать, драпать со всех ног, съебывать немедленно. Здесь больше нет нормального Хантера. Он сдох пару недель назад».

— Я в полном порядке, — повторил я и посмотрел на тетрадный лист.

Оттуда на меня посмотрел усмехающийся череп.

Андрес подкараулил меня после очередной смены в забегаловке.

Хэлен поехала к матери в пригород Мельбурна, а я должен был катить до кампуса на автобусе. Но когда я выносил мешок с мусором в бак на заднем дворе, то увидел подпирающего стену Андреса. Тот курил, пуская дымные кольца изо рта, и смотрел на взлохмаченный, как птичье гнездо, моток электрических проводов на столбе.

Мешок выпал у меня из рук, и глухо брякнувшие внутри пустые пивные банки заставили Андреса обернуться.

— Щенок, — кивнул он вместо приветствия.

Я ничего не ответил. Тогда он подошел, подобрал мусорный мешок и швырнул его в открытый бак.

— Что тебе, блядь, надо? — спросил я упавшим голосом.

Не хотелось ни кричать, ни звать на помощь. От него не убежишь и не спрячешься. А упечешь этого мудака за решетку, он ввинтится в твои сны и навсегда набьет себя на изнанке черепной коробки. Потому что я уже понял, что он — это я. Моя ненормальность, обернутая в смуглое тело латиноса, замаскированная татуировками и все равно предательски проглядывающаяся в черных бездонных глазах.

Мы две стороны одной боли.

И я для него тоже теперь — он сам.

— Ты его любил? — спросил Андрес в лоб.

— Не знаю. Наверное, — ответил честно. Перед ним невозможно было лукавить. Он все знал наперед. Ему было легко говорить правду.

— Но ты его помнишь. В семье все не так, они прожженные до мозга костей католики, они его отпустили в мир иной, как в летний лагерь под Сиднеем. В хорошенькое теплое местечко, — Андрес потушил окурок, встал напротив. — А я каждый день приезжаю в ваш ебаный кампус. Меня туда как магнитом тянет. Пахнет оттуда Дериком, понимаешь? Я думал, это пройдет. Ходил вдоль всех этих стендов с его именем, по полю, где он гонял в футбол. Там все мертво, там все перегорело… А потом я понял, что им пахнет только от тебя. Ты его не забыл. В тебе он еще не мертвый.

Тепло, что тронуло голову, уже не стало неожиданностью.

Скорее обыденной закономерностью.

— Я его забуду, — пообещал я хрипло. — Забуду, обязательно… клянусь…

— Поехали, — вдруг сказал отрывисто Андрес. Будто не было только что этого разговора. — Идем, я там свой байк оставил.

— Куда? — переспросил я, сделав машинальный шаг за ним. Как если бы меня потянуло нитью. Как если бы я точно знал, что оно мне необходимо. — Зачем?

— Живо.

Я не стал сопротивляться.

Вышел с Андресом на дорогу, послушно надел шлем, что он мне протянул, и сел позади него на мотоцикл, вцепившись руками в его кожаную куртку.

И не думал. Абсолютно ни о чем.

Он привез меня к себе домой. В одну из квартир, окнами выходивших на расцветший по осени парк Альтон Костал. Здесь не было ничего, кроме грязной скудно обставленной кухоньки, барной стойки, отделяющей ее от студии, да широкой кровати, придвинутой вплотную к стене.

— Что мы будем делать? — спросил я, будто не понимал.

Но я читал его наперед с той же легкостью, что и он меня.

Это не пугало, не злило. Это просто было.

— Забывать, — ответил Андрес.

Он кинул ключи на коврик у двери, подошел и встал передо мной на колени. Расстегнул ширинку моих джинсов, потянул вниз резинку трусов. Провел языком по моему члену, лаская, вдумчиво и без стеснения дразня чувствительные места. Я отозвался на прикосновения его влажных пухлых губ так быстро, словно мы пробыли друг с другом уже гребаную тучу лет. Словно он из раза в раз становился передо мной на колени, чтобы сделать минет.

Андрес вобрал в рот открывшуюся головку, стал грубо и жадно сосать. Положил ладони мне на бедра, стянул ниже джинсы, вцепившись ногтями до боли в мои ягодицы.

Я глухо застонал, ухватившись за его голову, чтобы не потерять равновесия. Потому что все резко закружилось, и меня вовлекло в поток возбуждения той силы, что я давно не испытывал. Вовлекло туда, где кончались мысли и воспоминания, и было только «сейчас».

Ненормально, плохо, хуево — можно было сказать про то, что я делал и ощущал.

Но мне просто было легко.

Андрес никогда не спрашивал, нравилось мне или нет, на грани была та боль, что сопутствовала сексу, или переваливала за допустимую. Он просто приходил, бросал ключи на коврик у двери. Хватал меня, когда я обвивал руками его шею, тащил на кровать и безошибочно делал так, как было необходимо.