Фандом: Ориджиналы. Сколько тебе лет, двадцать шесть? Ты совсем молод, отчаявшийся ты искатель любви! А то, что ты признаешь свою сексуальность и потребности твоего тела, не делает тебя плохим или грязным.
16 мин, 18 сек 18563
Этого он опасался.
Он говорил с ними о любви, вытирал их слезы и обнимал, уверяя, что они не одиноки. Но собственную разверзнувшуюся дыру в душе прятать от доверчивых взглядов и преданных сердец с каждым днем становилось все тяжелее.
— Что? — спросила Рафика после очередного собрания, силой оторвав последних подростков от Жана, и закрыла дверь зала, повесив на нее табличку «технический перерыв». — Уходишь по личным причинам? Дюбуа, у тебя что, месячные?
— У меня кризис, — фыркнул Жан, скрутив волосы в пучок на затылке и зябко поправив цветастую накидку. — Как я могу говорить ребятам о любви и вечных ценностях, когда в моей заднице побывала половина Сейнт Брукса?
Рафика посмотрела на него, поджав губы.
На секунду Жану подумалось, будто она скажет «и ничего не половина» или«ты способен чувствовать, Дюбуа, ты вовсе не плохой человек».
Но она усмехнулась, сложив руки на груди.
— Как-то же до этого пиздел. С успехом, только и успевай записывать.
— Спасибо, Раф…
— Всегда пожалуйста. Господи, Жан! — всплеснула руками Рафика, увидев, каким кислым стало его лицо. — Сколько тебе, двадцать шесть? Ты же молодой совсем, отчаявшийся ты искатель любви! А то, что ты признаешь свою сексуальность и потребности твоего тела, не делает тебя плохим или грязным.
— Это твое мнение, — заметил Жан, надув губы.
— Да, мое, — с достоинством отозвалась Рафика, вздернув подбородок. Сощурилась, вкрадчиво произнеся: — Мне сорок шесть, и если ты заявляешь, блесточка, что трахаться — значит быть грязным… Не смеши мои престарелые титьки.
— Раф… — шикнул Жан.
— А что? — хмыкнула она. — Я, может, и грязная, зато честная.
— Я этого не говорил… — смутился Жан.
— Вот, — Рафика покопалась в буклетах на столе и сунула ему расписание следующей недели. — Будешь вести свои курсы. И мне плевать, как ты себя соскребешь из депрессующей массы. Ты нужен этим детям. Они любят тебя.
Жан неуверенно кивнул.
В конце концов, подводить тех, кто остро нуждался в нем — вот, что он считал по-настоящему грязным.
Жан страдал с чувством, с толком и с расстановкой.
Запасшись пакетами чипсов, мороженым и вином, сидел перед телевизором и размазывал слезы по щекам.
— Да, Патрик Суэйзи, да, сукин ты сын… — всхлипывал он, досматривая «Грязные танцы» в позе эмбриона, обхватив согнутые в коленях ноги руками. — Никто не поставит малышку в угол, никто… Тоби, вернувшийся из универа, заглянул к нему в комнату на душераздирающий вой.
Окинул пространство критическим взглядом, оценивая масштабы бедствий, и участливо спросил:
— Месячные?
— Чтоб тебя черти переебали, Тоби! — Жан неуклюже заворочался, садясь в кровати, и швырнул в него подушкой.
В порыве чувств он вскочил с кровати и схватил подвернувшуюся под руку клюшку для лакросса — последний из атрибутов студенчества, по недосмотру оставшийся в комнате.
— Что ж, мне просто нравится так выражать себя, — выплюнул Жан запальчиво. — И никто во всем гребаном мире не имеет права говорить, что я смешон, слаб или стереотипен. Да пошел ты!
— Воу, Жан, — Тоби покосился на клюшку для лакросса в его руке. — Полегче. Извини.
Кажется, он не собиралcя настаивать на смехотворности Жана, его стереотипности, а уж тем более слабости.
— Это ты меня извини, — Жан остыл быстро, как и всегда. Сел на кровать, кинув клюшку в кучу летних вещей, которые недавно перебрал и сложил в углу, чтобы убрать по коробкам перед долгой дождливой осенью и далекой, но уже неизбежно подкрадывавшейся зимой. — Я расстроился.
— Это я заметил, — пробормотал Тоби. — Я могу чем-нибудь помочь?
— Нет, милый, просто страдания одинокой души, — вздохнул Жан. Приплетать в свои душевные метания Тоби категорически не хотелось.
— Я точно не…
— Как там твой профессор поживает? — использовал нечестный прием Жан.
Тоби густо покраснел и скрылся за дверью, избежав неловкого разговора.
— Алло. Жан?
— Дэнни? — Дюбуа сперва показалось, что знакомый голос на том конце провода ему примерещился. — Откуда у тебя мой номер?
Наверное, неделя прошла. А может и больше. Он уже и не надеялся встретить Дэнни когда-либо, хотя периодически, бродя по музейным залам с толпами посетителей и в красках расписывая им ужасы гражданской войны, приглядывался к соседним группам, мечтая увидеть знакомое лицо.
— Набрал себе с твоего телефона, пока ты был в душе, — рассмеялся Дэнни. — Дурачок, а как я, по-твоему, узнал бы твой телефон?
— Я думал, тебе это не нужно, — пробормотал Жан и едва проглотил ком в горле. Предательские слезы набежали на глаза. — Где ты пропадал?
— Не поверишь — летал в Китай с делегацией из Массачусетса.
В трубке повисло молчание, а потом Дэнни осторожно спросил:
— Тебя… не звал никто больше на чашечку кофе?
— Нет.
— Тогда я могу тебя пригласить? — в голосе Дэнни послышалось томление, от которого сердце Жана, упрямое наивное сердце мечтателя, забилось в ускоренном темпе. — На этот раз на настоящий кофе. Расскажешь мне про Линкольна и Ли? А я тебе про дела в Китае. Посидим, я знаю хорошее кафе. Погода… навевает.
Он говорил с ними о любви, вытирал их слезы и обнимал, уверяя, что они не одиноки. Но собственную разверзнувшуюся дыру в душе прятать от доверчивых взглядов и преданных сердец с каждым днем становилось все тяжелее.
— Что? — спросила Рафика после очередного собрания, силой оторвав последних подростков от Жана, и закрыла дверь зала, повесив на нее табличку «технический перерыв». — Уходишь по личным причинам? Дюбуа, у тебя что, месячные?
— У меня кризис, — фыркнул Жан, скрутив волосы в пучок на затылке и зябко поправив цветастую накидку. — Как я могу говорить ребятам о любви и вечных ценностях, когда в моей заднице побывала половина Сейнт Брукса?
Рафика посмотрела на него, поджав губы.
На секунду Жану подумалось, будто она скажет «и ничего не половина» или«ты способен чувствовать, Дюбуа, ты вовсе не плохой человек».
Но она усмехнулась, сложив руки на груди.
— Как-то же до этого пиздел. С успехом, только и успевай записывать.
— Спасибо, Раф…
— Всегда пожалуйста. Господи, Жан! — всплеснула руками Рафика, увидев, каким кислым стало его лицо. — Сколько тебе, двадцать шесть? Ты же молодой совсем, отчаявшийся ты искатель любви! А то, что ты признаешь свою сексуальность и потребности твоего тела, не делает тебя плохим или грязным.
— Это твое мнение, — заметил Жан, надув губы.
— Да, мое, — с достоинством отозвалась Рафика, вздернув подбородок. Сощурилась, вкрадчиво произнеся: — Мне сорок шесть, и если ты заявляешь, блесточка, что трахаться — значит быть грязным… Не смеши мои престарелые титьки.
— Раф… — шикнул Жан.
— А что? — хмыкнула она. — Я, может, и грязная, зато честная.
— Я этого не говорил… — смутился Жан.
— Вот, — Рафика покопалась в буклетах на столе и сунула ему расписание следующей недели. — Будешь вести свои курсы. И мне плевать, как ты себя соскребешь из депрессующей массы. Ты нужен этим детям. Они любят тебя.
Жан неуверенно кивнул.
В конце концов, подводить тех, кто остро нуждался в нем — вот, что он считал по-настоящему грязным.
Жан страдал с чувством, с толком и с расстановкой.
Запасшись пакетами чипсов, мороженым и вином, сидел перед телевизором и размазывал слезы по щекам.
— Да, Патрик Суэйзи, да, сукин ты сын… — всхлипывал он, досматривая «Грязные танцы» в позе эмбриона, обхватив согнутые в коленях ноги руками. — Никто не поставит малышку в угол, никто… Тоби, вернувшийся из универа, заглянул к нему в комнату на душераздирающий вой.
Окинул пространство критическим взглядом, оценивая масштабы бедствий, и участливо спросил:
— Месячные?
— Чтоб тебя черти переебали, Тоби! — Жан неуклюже заворочался, садясь в кровати, и швырнул в него подушкой.
В порыве чувств он вскочил с кровати и схватил подвернувшуюся под руку клюшку для лакросса — последний из атрибутов студенчества, по недосмотру оставшийся в комнате.
— Что ж, мне просто нравится так выражать себя, — выплюнул Жан запальчиво. — И никто во всем гребаном мире не имеет права говорить, что я смешон, слаб или стереотипен. Да пошел ты!
— Воу, Жан, — Тоби покосился на клюшку для лакросса в его руке. — Полегче. Извини.
Кажется, он не собиралcя настаивать на смехотворности Жана, его стереотипности, а уж тем более слабости.
— Это ты меня извини, — Жан остыл быстро, как и всегда. Сел на кровать, кинув клюшку в кучу летних вещей, которые недавно перебрал и сложил в углу, чтобы убрать по коробкам перед долгой дождливой осенью и далекой, но уже неизбежно подкрадывавшейся зимой. — Я расстроился.
— Это я заметил, — пробормотал Тоби. — Я могу чем-нибудь помочь?
— Нет, милый, просто страдания одинокой души, — вздохнул Жан. Приплетать в свои душевные метания Тоби категорически не хотелось.
— Я точно не…
— Как там твой профессор поживает? — использовал нечестный прием Жан.
Тоби густо покраснел и скрылся за дверью, избежав неловкого разговора.
— Алло. Жан?
— Дэнни? — Дюбуа сперва показалось, что знакомый голос на том конце провода ему примерещился. — Откуда у тебя мой номер?
Наверное, неделя прошла. А может и больше. Он уже и не надеялся встретить Дэнни когда-либо, хотя периодически, бродя по музейным залам с толпами посетителей и в красках расписывая им ужасы гражданской войны, приглядывался к соседним группам, мечтая увидеть знакомое лицо.
— Набрал себе с твоего телефона, пока ты был в душе, — рассмеялся Дэнни. — Дурачок, а как я, по-твоему, узнал бы твой телефон?
— Я думал, тебе это не нужно, — пробормотал Жан и едва проглотил ком в горле. Предательские слезы набежали на глаза. — Где ты пропадал?
— Не поверишь — летал в Китай с делегацией из Массачусетса.
В трубке повисло молчание, а потом Дэнни осторожно спросил:
— Тебя… не звал никто больше на чашечку кофе?
— Нет.
— Тогда я могу тебя пригласить? — в голосе Дэнни послышалось томление, от которого сердце Жана, упрямое наивное сердце мечтателя, забилось в ускоренном темпе. — На этот раз на настоящий кофе. Расскажешь мне про Линкольна и Ли? А я тебе про дела в Китае. Посидим, я знаю хорошее кафе. Погода… навевает.
Страница 4 из 5
