Кокон

— Нет, все разбирательства отложены на то время, когда мир придёт в норму. Вас освободят, как только понадобится свободная камера, — ответил он с таким видом, что я сразу понял, насколько сейчас тяжело с размещением арестованных и почему никто не станет удерживать спокойного человека дольше необходимого.

— А если не придёт, что тогда будет делать закон? — поинтересовался я, не желая сюрпризов в будущем.

— Поверьте, суд однозначно лучше такой жизни, — многозначительно промолвил охранник, глянув в сторону занавешенного окошка, — Вы, вроде бы, достаточно адекватный человек, должны понимать.

— Хорошо, — с некоторым облегчением, но также плохо скрытым беспокойством сказал я, — Спасибо, что выслушали.

— Взаимно. Постарайтесь не наделать глупостей, и скорее вернётесь домой.

С этими словами охранник удалился. Я же, съев половину ланча и мысленно перенесясь в старые добрые времена, впервые за последние пять или шесть дней нормально заснул. Мне совершенно не хотелось думать ни о Сатурне, ни о культистах, ни о соседях — нервы следовало беречь. Пусть снаружи холод, грязь и ужасы, а в этой камере даже вполне уютно, я понимал, что мне здесь совсем не место.

Следующие три или четыре дня я, потеряв счёт времени, занимался в основном тем, что спал, ел и вёл дневник. Тюремный психолог, или как правильно называется его профессия, посоветовал делать подробные записи, чтобы не слишком отрываться от реального мира — они, как якорь, должны были помочь моему рассудку удержаться на месте, а если повезёт, то и послужить своего рода лекарством для души. Мне даже выдали старенький блокнот и стилус со следами зубов — в другое время я бы с негодованием отказался, поинтересовавшись, за кого они меня принимают, но сейчас был рад, как ребёнок, которому купили дорогую игрушку. Пусть я и не был мастером слова, а мысли путались, увлекая за собой смысл написанного, мне всё больше начинало нравиться такое занятие. Возможно, решил я, в будущем напишу мемуары, а может быть, даже бестселлер об этой катастрофе… Пожалуй, единственное, чем можно было спокойно заниматься в моей камере и чего я ни разу не делал — это сидение у окна. Я старался держаться от него подальше и совершенно не хотел туда смотреть, всеми силами избегая даже случайных взглядов в сторону внешнего, некогда привычного мира.

Наконец, я услышал заветные слова — меня отпустили! Не то, чтобы это принесло мне подлинное счастье, поскольку странный шум вдали, непривычно огромное пространство, струящееся с небес красно-синее зарево и многое другое никак не способствовало хорошему настроению, однако теперь я был свободен и мог делать всё, что захочу. Свободных машин не было, поэтому мне пришлось возвращаться домой пешком, но полиция подсказала достаточно безопасный маршрут. Подобрав с земли какую-то металлическую палку, вполне годящуюся на роль оружия, я торопливо устремился к себе, прислушиваясь к каждому шороху, скрежету и другим подозрительным звукам, которые доносились из самых тёмных мест заваленных мусором улиц.

Было холодно, а я, к тому же, совершенно не подумал о тёплой одежде. В голове у меня вновь начали появляться нехорошие мысли. Из любого переулка мог выскочить грабитель или псих, изредка попадавшиеся на пути люди не производили впечатления мирных жителей, да и их наверняка настораживал мой собственный вид. Я напряжённо вглядывался в полустёртые надписи на стенах, пытаясь понять, не те ли это колдовские знаки, о которых говорил охранник. Однажды прямо перед моим носом промчался полицейский броневик — я едва успел отскочить в сторону. Протяжно выла сирена, а на низко висящих мрачных тучах плясали огненные пятна горевшего где-то пожара. Под моими ногами хрустел серый снег, который не успели убрать, и вытекающие из набитых разным хламом сугробов грязные ручейки собирались в глубокие лужи. Почерневшие от холода ветви деревьев раскачивались на тихом ветру, будто костлявые руки. В городе ещё теплилась жизнь, со временем он наверняка мог исцелиться, однако сейчас выглядел, как призрак из ночного кошмара.

Тем не менее, до дома я добрался без приключений, и на сердце у меня полегчало. Возможно, я просто нафантазировал лишнего — мне никогда раньше не доводилось видеть столь апокалиптичных пейзажей, разве что в фильмах или видеоиграх. Реальность, конечно, в корне отличалась от творений режиссёров и дизайнеров, так что моё состояние было совершенно естественным для такой ситуации. Осознание этого помогло мне взбодриться, и, открыв входную дверь, я устремился наверх.  Лифт давно был отключён ради экономии энергии, но я был даже рад лишнему поводу размять ноги — после нескольких суток в тесной камере организм требовал хоть какого-то движения. Спустя минуту или две я уже стоял на пороге своей квартиры, испытывая странную смесь счастья, тоски и ностальгии.