Коллеги

Сознание возвращалось медленно и как-то нехотя. Его о чем-то спрашивали — раздраженными и усталыми голосами, он что-то говорил в ответ — вспомнить бы, что… А перед глазами все стояла зеленая вспышка смерти. Издалека, со страшной глубины пробился голос, зовущий его. Почему-то по-русски. Тони? Нет, голос хоть и мужской, но совсем незнакомый. Кто еще мог с ним говорить на этом языке? Предатель Каркаров мёртв, этот хлюпик Эйвери фразы строит совершенно иначе… Голос всё настойчивее требовал чего-то… Он, наконец, прислушался и понял.

— Эй, ты меня слышишь? Ты понимаешь, что я говорю?

— Я слышу. Кто ты? — каждое слово давалось с огромным трудом.

— Сосед твой по палате, вот кто.

— Сосед? — какие у него могут быть соседи, с приюта их не терпел… В Хогвартсе сделал все, чтобы добиться должности префекта — не только из-за власти и статуса, но и из желания получить, наконец-то, отдельную спальню. Место, где можно побыть одному, без надоедливых людишек… как же он всех их ненавидел.

— Ну да. Сосед. Тут к тебе сейчас менты придут, допрашивать. Так ты им не вздумай ту пургу гнать, что раньше врачам нес. А то ведь в дурку упекут, а у нас сам не знаешь, что хуже — дурка или тюрьма. Из тюряги-то хоть какие-то шансы выпозлти есть, а в дурку попадешь — считай, кранты. Так что говори, что не помнишь ничего. И кто ты такой — тоже не помнишь.

— А кто я такой? — странно, он и в самом деле не мог точно вспомнить. Имя вертелось на языке — даже не одно имя. А сразу несколько. Но при попытке его назвать словно уплывало, на прощанье сжимая затылок горячим обручем. Он с трудом открыл глаза.

Маленькая тесная комната с окном, забранным железной решеткой. Окно грязное, без штор, зачем-то оклеенное по краям полосками серой бумаги… За окном низкое серое небо. Напротив него на узкой железной кровати, с провисшей почти до пола пружинной сеткой сидит небритый маггл (кто такой маггл? Не помню… ) в старой, застиранной пижаме и смотрит… странно. Как будто с тревогой или сочувствием. Да нет, ерунда какая-то, с чего бы кто-то ему сочувствовал — вот ударить побольнее пытались. Это он помнит. Но и угрозы он не чувствует. Приютское детство быстро научило его определять, опасен для него человек или нет. Этот опасным не был.

— Где я? — на этот раз вопрос прозвучал, не вызвав боли.

— В больнице, где же еще. В боксе — ну в изоляторе, то есть, в хирургическом отделении. Видишь, штампы везде стоят, чтобы постельное белье не покрали?

Он посмотрел на подушки — свою и соседскую, на простыню, которой был укрыт. На грубой ткани повсюду виднелись буквы ХО. В приюте было также — клейма повсюду и белье такое же старое. Кто может польститься на эту ветошь?

— Больница… где? В России?

— Так не в Америке же. Городская больница Ёбургской области, мать-перемать. Ты тут уже третий день валяешься, в сознание не приходя. Ты тут такое нёс, пока без сознания был. Сначала все не по-русски. Потом шипел — у матери покойной кот был, когда разозлится — ну один в один. Ну а потом ты и по-русски заговорил. Я, дескать, темный Лорд Вольдемар — или как там тебя. Ну, наш завотделением тогда своему двоюродному брату звякнул. Тот в Черноисточинской дурке заведующим, чтоб ему… Он обещал в гости заехать и посмотреть, что тут у нас за сборище Темных Лордов. А сейчас вот должен мент прийти, допрашивать тебя. У тебя же еще ножевые ранения были, так отпечатки пальцев сразу взяли. Глядишь, еще и дело какое пришьют. У нас с этим быстро. Был бы человек — а статья найдется. Так что молчи. Понял? Ничего не знаешь, ничего не помнишь.

— Не помню… — эхом отозвался он.

— Вот. Этого и держись. Не был, не привлекался. Не участвовал.

Он уже несколько минут слышал приближающееся к дверям их комнаты странное дребезжание. Дверь распахнулась. В проеме появилась металлическая тележка на колесиках, заставленная большими алюминиевыми кастрюлями и стопками тарелок и странных стаканов с ребристыми боками. Тони называл их «гранеными». Кто такой Тони? Не помню…

— Эй, изолятор. Завтрак! — рявкнула толкавшая тележку толстая тетка в белом халате.

Она прошла в их комнату и поставила выщербленные тарелки с жидкой серой кашей на стоящую между кроватями белую тумбочку. За тарелками последовали две алюминиевые ложки, два стакана с чаем и два куска хлеба. Все как в его приюте, только хлеб там был другой — тоненькие ломтики, которые всегда доставались только старшим воспитанникам. Мелкота довольствовалась кашей и чаем.

Тетка с тележкой закрыла дверь и погрохотала дальше по коридору, периодически рявкая: «Первая палата! Завтрак!», «Вторая палата! Завтрак!» и далее по списку.

— Давай поднимайся и поешь. Через полчаса тарелки заберут. Ты сам-то есть сможешь?

Хорошая каша, ячневая. И не пригорела даже.

Есть не хотелось совершенно. Он, кривясь от отвращения, проглотил пару ложек каши ( в приюте была намного хуже, что правда, то правда), запил чаем (такая же бурда, как в его приюте, но с сахаром) и откусил кусочек хлеба. Да, хлеб есть было можно. А вот каша с чаем — вкус детства, Мордред его дери…