Корица

Тонкс редко смотрит в зеркало, разве что вот как сейчас, отражение в дверце шкафчика заметит. Ее совершенно не радует то, что она видит. Обратная сторона таланта метаморфа: если тебе плохо, выглядишь тоже паршиво. Вся она стала какая-то бледная, никакая, и этот цвет волос дурацкий, мышиный… ну разумеется, она не нужна Ремусу, страшненькая, бесцветная, неловкая, что она вообще о себе возмнила? Он красивый такой, по-оборотничьи сильный, мягкий в обращении, но твердый в своих решениях, наверняка ему просто ее жалко, вот и не послал до сих пор куда подальше…

Баночка с корицей падает из ее рук, плохо закрытая крышка слетает с нее, и вся поверхность стола оказывается покрыта коричневой пахучей пылью. Это, конечно, не беда, несколько Эванеско — и с кухней все будет в порядке, а в баночке даже осталось что-то, на кексы должно хватить, но почему-то эта мелочь окончательно ее добивает, и бывалый аврор Тонкс, член Ордена Феникса и вся из себя крутая ведьма, сидит на кухне и ревет, как девчонка мелкая, уткнувшись носом в посыпанный корицей стол.

Молодожены Ремус и Нимфадора Люпин (впрочем, она по-прежнему настаивает, чтобы ее звали Тонкс) ждут нынешней ночи с нетерпением и страхом, с каким они и первой брачной ночи не ждали. Сегодня полнолуние. Ремус уже выпил аконитовое зелье, так что он совершенно безопасен. Теоретически. Должно быть. Это первая порция зелья, которую варил Ремусу не Снейп, а другой зельевар. Репутация у него отличная, но Снейп, как ни крути, гений в этой области, куда до него всем остальным. До сих пор всему Ордену не верится, что он оказался сторонником Волдеморта.

Ремус сомневается и переживает за нее, ему кажется, что зелье было недостаточно горьким, не таким, как всегда, он боится, что что-то пойдет не так. А Тонкс отмахивается, шутит, подбадривает его, но сама боится тоже. Она хочет быть с ним рядом всегда, даже тогда, когда он становится волком, иначе какой она близкий человек. Но что если зелье действительно не сработает? Как она тогда? Ведь на оборотней магия почти не действует. Да и вообще, отбиваться от Ремуса палочкой, что за бред?! С другой стороны, что с ним будет утром, если он обнаружит, что причинил ей вред? Тонкс лихорадит от той ответственности, которую она сама на себя возложила: за нее саму, и за Ремуса, и за всю их жизнь. Иногда ей хочется отказаться, хочется предложить ему провести эту ночь одному, на пробу, и если зелье нормальное, то тогда уж… но это кажется предательством. Как расписаться в том, что она ему не доверяет, что действительно считает его опасным.

«Я заразилась идиотизмом от Ремуса», — думает она иногда. Но поступить иначе действительно не может.

Ремус наверняка чувствует ее сомнения и страхи, ведь нюх у него острый независимо от полнолуния, и пару раз даже пытается сам предложить все отменить, но Тонкс делает страшное лицо и ругается: что умеет, то умеет! И он уступает ей.

К тому моменту, как в комнату, где они устроились в ожидании, проникает луч полной луны, нервы Тонкс уже на пределе. Ремус отходит от нее, улыбается, будто извиняясь за то, что ей предстоит увидеть, и впервые в жизни Тонкс видит, как мучительно выламывает тело человека, которого она любит. Ей страшно, и жутко, и больно видеть это, но одновременно она понимает, что гордится тем, что такая жизнь не озлобила его, не сделала зверем. Когда он перекидывается и подходит к ней, она смотрит на него без страха. Он утыкается носом в ее колени и ложится у ее ног.

Спустя час-другой она оставляет Ремуса и спускается на кухню, чтобы сварить себе кофе. Она, как обычно, на секунду замирает над банкой с палочками корицы, вдыхая запах, выбирает самую симпатичную и бросает в джезву. Когда она возвращается с кофе, Ремус сует нос в ее чашку, принюхивается и вдруг чихает, и недоуменное выражение его морды так похоже на человеческое, что Тонкс хохочет и никак не может остановиться. Все страхи сегодняшнего утра кажутся ей одной большой глупостью. И охота же было так мучиться! Вот он, ее Ремус, а человек он или волк — да какая, к дементорам, разница!

Аврор в декрете и молодая мать Тонкс часто кажется сама себе сине-зеленой в крапинку от недосыпа, но зеркала не подтверждают этого, демонстрируя прекрасный цвет лица и розовую или сиреневую шевелюру. Маленькому Тедди больше нравится фиолетовый, он и сам уже научился менять цвет волос. Такой маленький, а уже метаморф! Сама Тонкс начала так безобразничать ближе к пяти годам, а потому гордится сыном неимоверно. Она уже приучилась делать все, что можно делать по дому, одной рукой, в другой держа сына и при этом болтая без умолку. Иногда ей кажется, что если выпустить ее сейчас в люди без ребенка, то она продолжит, как безумная, вещать про «а теперь мы пойдем вот сюда, что здесь у нас, интересно, давай посмотрим, о, да это же мамина чашка!».