Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… … где-то я уже это видела … Шестая часть цикла «Спасите наши души».
40 мин, 49 сек 8921
Говорят, что в шестьдесят лет любить хочется не меньше, чем в шестнадцать… неправда. В шестьдесят хочется любить гораздо больше. Я знаю. Я слышу.
— Северус… Северус… Северус…
Мамин голос шелестит не громче ее платья, и становится так тихо, что дыхание Гарри кажется мне оглушительным грохотом.
— Я люблю тебя, ребенок.
Папа на самом деле это сказал, или мне послышалось?!
Смотрю на Гарри — а у него глаза больше очков. Значит, не галлюцинация.
— Ты никогда этого не говорил… заболел?
— Привыкай.
Они все так же сидят, обнявшись, на диване. Они замерли, и замерло все вокруг, Гарри даже дышать перестал. И я тоже. Если они еще с полминутки так посидят, мы умрем от удушья, ведь в этом замершем мире просто невозможно сделать вдох. Зажмуриваюсь снова.
— Пойдем наверх… иначе я усну прямо тут…
— Спи, я тебя отнесу.
— У тебя же хондроз.
— Хондроз будет завтра.
— А что с тобой творится сегодня? То я от тебя неделями секса добиться не могу, а сегодня ты мне проходу не даешь с самого утра…
Папа тихо смеется.
— Ну должны же мои разработки и мне приносить пользу…
— Ты что… зелья напился, что ли?!
Ой. Зная, какого типа зелья изготовляет мой папа…
— Во-первых, не напился, а принял терапевтическую дозу. Во-вторых, если ты не заметила, мне уже даже не сорок. А в-третьих, тебе-то какая разница?
Теперь смеется мама:
— Да, разницы, действительно, никакой!
— А если нет разницы, то зачем себя искусственно ограничивать?
— Ты невыносим…
Шорох, непонятная возня, опять скрип дивана. Приоткрываю один глаз, осторожно кошусь туда: мама с утомленной полуулыбкой возлежит на диване и лениво поправляет измятое и растрепанное платье, папа меланхолично застегивает ремень.
— Зато ты вполне выносима. Иди сюда, я тебя вынесу.
— Если ты еще раз ко мне пристанешь, я не вынесу…
Судя по маминому голосу, она, мягко говоря, лукавит!
— Будешь много говорить — пойдешь наверх ногами.
— Ты уж определись как-то, кричать мне или молчать…
— Спать. Во сне ты не болтаешь.
— Я поработаю над этим…
— Ногами пойдешь!
— Да и пожалуйста.
Мама поднимается с самым независимым видом, без намека на элегантность подбирает юбки до самых колен и, громко топая каблуками, начинает триумфальное восхождение на второй этаж. Папа с усмешкой качает головой, поднимает что-то с пола… елки-молотилки, это ж моя футболка! Ой, провалиться мне на месте и ходить на голове с антиподами!
— Неряха… — бурчит папа, бросает футболку на диван и идет следом за мамой.
А ведь где-то там еще и рубашка Гарри валяется. Как это папа не заметил…
На втором этаже хлопает дверь. Гарри с хрустом распрямляет ноги:
— Пошли.
Легко сказать! Попробуй попрыгать, как валдайская коза, когда почти час просидела, сложившись вчетверо!
Пока я пытаюсь разобраться, где у меня какие конечности, Гарри берет с дивана мою футболку и протягивает ее мне, глядя в пол:
— Прости, принцесса. Я был пьян и потерял голову.
Спокойно, Хелли, только спокойно. Пьян и потерял голову — вот тебе все объяснение. Просто, как по морде съездить. Он и съездил, да не кулаком. Сверни свои мечты в трубочку и засунь куда сможешь — у женщин выбор большой.
— Не бывает некрасивых женщин, бывает мало огневиски?
Гарри отворачивается.
— Нет. Ты удивительное создание.
Ага, все вокруг очень даже удивляются!
— Самое прекрасное на свете.
Не поняла…
— Не давай мне шанса, принцесса, — голос Гарри тих и глух, слова звучат трудно и тяжело. — Твоя любовь первая, моя… Не воплощай в реальность мои иллюзии. Я жил так Мерлин знает сколько лет, и еще столько же проживу. Но если моя Галатея вдруг оживет, а потом снова обратится в камень, мне и жить станет незачем.
— Трус.
Слово вылетело как-то само собой, я не успела его проглотить.
— Не суди о том, чего не знаешь.
Ах ты!
Из угла меня выбросило, словно пружиной, горло рвануло злобой:
— Это я-то сужу?! Я?! Ну и говно же ты, Гарри Поттер, а еще Герой! Да тьфу тебе под ноги за твой идиотизм! Ишь, благородный выискался… Думаешь, если мне семнадцать, а не тридцать семь, так я в любовь поиграюсь для общего развития и пойду по другим койкам задравши хвост скакать?
— Прикройся…
Я ловлю футболку на лету и со всей страстью запускаю ее обратно — жаль, что она не тяжелая:
— На хуй пошел!
Все, больше не могу. Даже плакать не могу. Обхватываю себя руками — действительно, чего я тут сиськами трясу. Еще было бы чем трясти…
— Прав твой отец, Гриффиндор — это диагноз.
Пушистый плед аккуратно ложится на плечи, укутывает теплом ткани и мужских рук.
— Сам-то не с Гриффиндора, что ли…
— В последнее время я все реже об этом вспоминаю.
В пледе хорошо, а без пледа стыдно. Поэтому, когда Гарри усаживает меня на диван к себе на колени вместе с пледом, я не сопротивляюсь.
— Завтра утром ты уедешь.
Конечно, уеду, куда я денусь.
— А что будет дальше, Гарри?
— А дальше…
Он смотрит на меня снизу вверх, как сверху вниз. Кладет ладонь мне на затылок, заставляет наклониться и выдыхает прямо в губы:
— Дальше будет все, как ты захочешь.
— Северус… Северус… Северус…
Мамин голос шелестит не громче ее платья, и становится так тихо, что дыхание Гарри кажется мне оглушительным грохотом.
— Я люблю тебя, ребенок.
Папа на самом деле это сказал, или мне послышалось?!
Смотрю на Гарри — а у него глаза больше очков. Значит, не галлюцинация.
— Ты никогда этого не говорил… заболел?
— Привыкай.
Они все так же сидят, обнявшись, на диване. Они замерли, и замерло все вокруг, Гарри даже дышать перестал. И я тоже. Если они еще с полминутки так посидят, мы умрем от удушья, ведь в этом замершем мире просто невозможно сделать вдох. Зажмуриваюсь снова.
— Пойдем наверх… иначе я усну прямо тут…
— Спи, я тебя отнесу.
— У тебя же хондроз.
— Хондроз будет завтра.
— А что с тобой творится сегодня? То я от тебя неделями секса добиться не могу, а сегодня ты мне проходу не даешь с самого утра…
Папа тихо смеется.
— Ну должны же мои разработки и мне приносить пользу…
— Ты что… зелья напился, что ли?!
Ой. Зная, какого типа зелья изготовляет мой папа…
— Во-первых, не напился, а принял терапевтическую дозу. Во-вторых, если ты не заметила, мне уже даже не сорок. А в-третьих, тебе-то какая разница?
Теперь смеется мама:
— Да, разницы, действительно, никакой!
— А если нет разницы, то зачем себя искусственно ограничивать?
— Ты невыносим…
Шорох, непонятная возня, опять скрип дивана. Приоткрываю один глаз, осторожно кошусь туда: мама с утомленной полуулыбкой возлежит на диване и лениво поправляет измятое и растрепанное платье, папа меланхолично застегивает ремень.
— Зато ты вполне выносима. Иди сюда, я тебя вынесу.
— Если ты еще раз ко мне пристанешь, я не вынесу…
Судя по маминому голосу, она, мягко говоря, лукавит!
— Будешь много говорить — пойдешь наверх ногами.
— Ты уж определись как-то, кричать мне или молчать…
— Спать. Во сне ты не болтаешь.
— Я поработаю над этим…
— Ногами пойдешь!
— Да и пожалуйста.
Мама поднимается с самым независимым видом, без намека на элегантность подбирает юбки до самых колен и, громко топая каблуками, начинает триумфальное восхождение на второй этаж. Папа с усмешкой качает головой, поднимает что-то с пола… елки-молотилки, это ж моя футболка! Ой, провалиться мне на месте и ходить на голове с антиподами!
— Неряха… — бурчит папа, бросает футболку на диван и идет следом за мамой.
А ведь где-то там еще и рубашка Гарри валяется. Как это папа не заметил…
На втором этаже хлопает дверь. Гарри с хрустом распрямляет ноги:
— Пошли.
Легко сказать! Попробуй попрыгать, как валдайская коза, когда почти час просидела, сложившись вчетверо!
Пока я пытаюсь разобраться, где у меня какие конечности, Гарри берет с дивана мою футболку и протягивает ее мне, глядя в пол:
— Прости, принцесса. Я был пьян и потерял голову.
Спокойно, Хелли, только спокойно. Пьян и потерял голову — вот тебе все объяснение. Просто, как по морде съездить. Он и съездил, да не кулаком. Сверни свои мечты в трубочку и засунь куда сможешь — у женщин выбор большой.
— Не бывает некрасивых женщин, бывает мало огневиски?
Гарри отворачивается.
— Нет. Ты удивительное создание.
Ага, все вокруг очень даже удивляются!
— Самое прекрасное на свете.
Не поняла…
— Не давай мне шанса, принцесса, — голос Гарри тих и глух, слова звучат трудно и тяжело. — Твоя любовь первая, моя… Не воплощай в реальность мои иллюзии. Я жил так Мерлин знает сколько лет, и еще столько же проживу. Но если моя Галатея вдруг оживет, а потом снова обратится в камень, мне и жить станет незачем.
— Трус.
Слово вылетело как-то само собой, я не успела его проглотить.
— Не суди о том, чего не знаешь.
Ах ты!
Из угла меня выбросило, словно пружиной, горло рвануло злобой:
— Это я-то сужу?! Я?! Ну и говно же ты, Гарри Поттер, а еще Герой! Да тьфу тебе под ноги за твой идиотизм! Ишь, благородный выискался… Думаешь, если мне семнадцать, а не тридцать семь, так я в любовь поиграюсь для общего развития и пойду по другим койкам задравши хвост скакать?
— Прикройся…
Я ловлю футболку на лету и со всей страстью запускаю ее обратно — жаль, что она не тяжелая:
— На хуй пошел!
Все, больше не могу. Даже плакать не могу. Обхватываю себя руками — действительно, чего я тут сиськами трясу. Еще было бы чем трясти…
— Прав твой отец, Гриффиндор — это диагноз.
Пушистый плед аккуратно ложится на плечи, укутывает теплом ткани и мужских рук.
— Сам-то не с Гриффиндора, что ли…
— В последнее время я все реже об этом вспоминаю.
В пледе хорошо, а без пледа стыдно. Поэтому, когда Гарри усаживает меня на диван к себе на колени вместе с пледом, я не сопротивляюсь.
— Завтра утром ты уедешь.
Конечно, уеду, куда я денусь.
— А что будет дальше, Гарри?
— А дальше…
Он смотрит на меня снизу вверх, как сверху вниз. Кладет ладонь мне на затылок, заставляет наклониться и выдыхает прямо в губы:
— Дальше будет все, как ты захочешь.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 10 из 11
