Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
125 мин, 52 сек 9729
— Он не опасен, пока не коснешься открытым огнем, — угадав его мысли, сказал Данилов.
— Как же вы пьете такое?
— Всяк по-всякому. В зависимости от здоровья и здравого смысла. Претворяем этот коктейль в кровь. Зато потом, после коктейля писая, получаем еще более горючее вещество. Воспламеняется от трения струи о сухое дерево. Ей-Бахус. А если заправить бензобак, то количество киловатт в машине возрастает втрое. Зелья сего зело пригубив, можно без дозаправки до того света добраться. А если горючей слезой пустить… В общем, все счастье мира сего сгинет от одной слезинки.
— Так какой же это тогда алкоголь?
— Что это такое, алкоголь или благодать, разберемся позже, — сказал Сережечка. — Так что деньги если не ваши, то я их себе возьму. Чтоб этой суммой сомнительного происхождения зря вас не смущать.
— Я б на твоем месте лучше оставил там, где лежат, — сказал Павел. Все ж ему было жалко эти тридцати рублей, словно отстегнул от себя.
— Так вы же не на моем, — возразил Сережечка, пряча деньги в кошелек, на котором как-то небрежно, наискосок и не к месту было выведено чем-то синим: Jack.
— Зря ты трижды отрекся от тридцати рублей, — сказал Данилов. — Вполне надежные денежки. Зарплата-то тебе еще будет ли? Знаю я эту шарагу. Вечно у них денег нет. То кассир заболел. То начальство в бегах. То бухгалтер отравился-застрелился-повесился.
Устраивать триллеры из-за тридцати рублей Павел не собирался. Поэтому промолчал.
— Ты давай ешь, — угощал Данилов. — Напарник твой не придет. Уголь продал, бутылку выпил, у бабки спит. Одному тебе смену стоять. У нас же этого добра навалом.
И он принялся извлекать из-за пазухи очередные банки с консервами, тут же открывая, комментируя, пробуя.
— Всё языки, языки… Язык — орудие лукавства. Немецкий… Хочешь куснуть?
— На немецком хорошо команды отдавать и повиноваться, — сказал Сережечка.
— Французский…
— Бон сюр, — сказал Сережечка
— Английский…
— Язык международного общения за круглым столом
— Русский…
— Без комментариев. Воркует во рту
— А вот говяжий. Ежели перевести с нашего на него, то мычанье получится.
— Ну-ка… М-м-м…
— Чудаковатый украинский язык. Обожают обжоры.
— Иди сюда, вкуснятина. Ось Барби яка! — Сережечка перемигнулся с девицей с настенного календаря.
— Смешение языков и Вавилон. Лингвистическая евхаристия. Культурные и кулинарные ценности в одной упаковке. Эсперанто…
— Ки-ки-ри-ки!
— Испанский, язык Сервантеса. Не лично писателя, а вообще. Вот ты говоришь глюки… — Про глюки Павел не говорил. — После испанского такой Альмадовар грезится… А этот вот, синенький, с аппетитными язвочками…
Язык, что только что подцепил Данилов, изрядно был синеват, и в отличие от предшествующих, неподвижно свешивался, словно очень давно уже был мертв.
— Похоже, что Елизарого, — сказал Сережечка.
— Допизделся, фашист.
— Вон и дырка в нем — аккумуляторной кислотой прожег, с политурой ее перепутав. Считай, что проткнутый уже.
— Дай-ка мне. Длинный какой… Я раньше тоже кончиком языка до кончика носа дотягивался, — похвалился Данилов. — Теперь, же, когда носа нет… — Он вдруг обеспокоено подвигал челюстью. — И языка что-то нет… — сказал он, пуча глаза и гримасничая, причем левый глаз заметно дальше выпучивался, чем правый, и даже возникало опасение, что он вывалится на стол. За щеку завалился, что ль? — Данилов сунул в рот пальцы, вытянул ими язык и успокоился, спрятав его в рот. — А я испугался, думал, что совсем его нет.
— Ты же им разговаривал.
— Думал, фантомные ощущения. — Он подмигнул Павлу. — Глупые глюки. Вот носа полдня уже нет, а кончик все равно чешется. А может и ты из той же области сновидений? А?
— В каком смысле? — ощетинился Павел. Он с недавнего времени остро реагировал не только на проявления, но и на всякие намеки на нереальность.
— Надо ясность внести. Может, ты мне навязчиво грезишься. А может, я тебе снисходительно снюсь. Ущипни себя. Убедись в своей достоверности. Проверь, не сон ли? А то можно, я переснюсь? Только с носом, а то надоело мне без него.
— Я себя вполне уверенно констатирую, — сказал Павел. — Если кто здесь и выглядит недостоверно, так это вы.
— Может, чарка развеет чары? Прививкой от привидений послужит вам. Замахните — и мы исчезнем, — сказал Сережечка.
— Грустный ты, — сказал безносый Данилов. — Чем нам тебя поразвлечь? Может, ты обидел кого? И теперь угрызенья мучают?
— Кстати, к нам гости, — сказал Сережечка, склонив головку к плечу и прислушиваясь. Павел тоже насторожился, помня о предыдущих визитерах. Он не сомневался, что они вернутся еще. Но в возникшей на миг тишине только и слышно было, как где-то крыса скребет. — Пятеро, — уточнил Сережечка.
Тех было четверо. Еще кого-то по дороге нашли и прихватили с собой.
— Откуда знаешь? — спросил Павел.
— А он видит во тьме, — сказал безносый. — Ему даже луны не надо. Достаточно, чтоб кошачий зрачок мерцал.
— Да еще и сквозь стены?
Но замечание насчет стен оба пришельца проигнорировали.
— Как же вы пьете такое?
— Всяк по-всякому. В зависимости от здоровья и здравого смысла. Претворяем этот коктейль в кровь. Зато потом, после коктейля писая, получаем еще более горючее вещество. Воспламеняется от трения струи о сухое дерево. Ей-Бахус. А если заправить бензобак, то количество киловатт в машине возрастает втрое. Зелья сего зело пригубив, можно без дозаправки до того света добраться. А если горючей слезой пустить… В общем, все счастье мира сего сгинет от одной слезинки.
— Так какой же это тогда алкоголь?
— Что это такое, алкоголь или благодать, разберемся позже, — сказал Сережечка. — Так что деньги если не ваши, то я их себе возьму. Чтоб этой суммой сомнительного происхождения зря вас не смущать.
— Я б на твоем месте лучше оставил там, где лежат, — сказал Павел. Все ж ему было жалко эти тридцати рублей, словно отстегнул от себя.
— Так вы же не на моем, — возразил Сережечка, пряча деньги в кошелек, на котором как-то небрежно, наискосок и не к месту было выведено чем-то синим: Jack.
— Зря ты трижды отрекся от тридцати рублей, — сказал Данилов. — Вполне надежные денежки. Зарплата-то тебе еще будет ли? Знаю я эту шарагу. Вечно у них денег нет. То кассир заболел. То начальство в бегах. То бухгалтер отравился-застрелился-повесился.
Устраивать триллеры из-за тридцати рублей Павел не собирался. Поэтому промолчал.
— Ты давай ешь, — угощал Данилов. — Напарник твой не придет. Уголь продал, бутылку выпил, у бабки спит. Одному тебе смену стоять. У нас же этого добра навалом.
И он принялся извлекать из-за пазухи очередные банки с консервами, тут же открывая, комментируя, пробуя.
— Всё языки, языки… Язык — орудие лукавства. Немецкий… Хочешь куснуть?
— На немецком хорошо команды отдавать и повиноваться, — сказал Сережечка.
— Французский…
— Бон сюр, — сказал Сережечка
— Английский…
— Язык международного общения за круглым столом
— Русский…
— Без комментариев. Воркует во рту
— А вот говяжий. Ежели перевести с нашего на него, то мычанье получится.
— Ну-ка… М-м-м…
— Чудаковатый украинский язык. Обожают обжоры.
— Иди сюда, вкуснятина. Ось Барби яка! — Сережечка перемигнулся с девицей с настенного календаря.
— Смешение языков и Вавилон. Лингвистическая евхаристия. Культурные и кулинарные ценности в одной упаковке. Эсперанто…
— Ки-ки-ри-ки!
— Испанский, язык Сервантеса. Не лично писателя, а вообще. Вот ты говоришь глюки… — Про глюки Павел не говорил. — После испанского такой Альмадовар грезится… А этот вот, синенький, с аппетитными язвочками…
Язык, что только что подцепил Данилов, изрядно был синеват, и в отличие от предшествующих, неподвижно свешивался, словно очень давно уже был мертв.
— Похоже, что Елизарого, — сказал Сережечка.
— Допизделся, фашист.
— Вон и дырка в нем — аккумуляторной кислотой прожег, с политурой ее перепутав. Считай, что проткнутый уже.
— Дай-ка мне. Длинный какой… Я раньше тоже кончиком языка до кончика носа дотягивался, — похвалился Данилов. — Теперь, же, когда носа нет… — Он вдруг обеспокоено подвигал челюстью. — И языка что-то нет… — сказал он, пуча глаза и гримасничая, причем левый глаз заметно дальше выпучивался, чем правый, и даже возникало опасение, что он вывалится на стол. За щеку завалился, что ль? — Данилов сунул в рот пальцы, вытянул ими язык и успокоился, спрятав его в рот. — А я испугался, думал, что совсем его нет.
— Ты же им разговаривал.
— Думал, фантомные ощущения. — Он подмигнул Павлу. — Глупые глюки. Вот носа полдня уже нет, а кончик все равно чешется. А может и ты из той же области сновидений? А?
— В каком смысле? — ощетинился Павел. Он с недавнего времени остро реагировал не только на проявления, но и на всякие намеки на нереальность.
— Надо ясность внести. Может, ты мне навязчиво грезишься. А может, я тебе снисходительно снюсь. Ущипни себя. Убедись в своей достоверности. Проверь, не сон ли? А то можно, я переснюсь? Только с носом, а то надоело мне без него.
— Я себя вполне уверенно констатирую, — сказал Павел. — Если кто здесь и выглядит недостоверно, так это вы.
— Может, чарка развеет чары? Прививкой от привидений послужит вам. Замахните — и мы исчезнем, — сказал Сережечка.
— Грустный ты, — сказал безносый Данилов. — Чем нам тебя поразвлечь? Может, ты обидел кого? И теперь угрызенья мучают?
— Кстати, к нам гости, — сказал Сережечка, склонив головку к плечу и прислушиваясь. Павел тоже насторожился, помня о предыдущих визитерах. Он не сомневался, что они вернутся еще. Но в возникшей на миг тишине только и слышно было, как где-то крыса скребет. — Пятеро, — уточнил Сережечка.
Тех было четверо. Еще кого-то по дороге нашли и прихватили с собой.
— Откуда знаешь? — спросил Павел.
— А он видит во тьме, — сказал безносый. — Ему даже луны не надо. Достаточно, чтоб кошачий зрачок мерцал.
— Да еще и сквозь стены?
Но замечание насчет стен оба пришельца проигнорировали.
Страница 11 из 35
