Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
125 мин, 52 сек 9847
Глаза слезились, сущности множились, словно дым, а не ветер ел глаза, а чад порождал исчадья — все эти ужасы, от греческих до готических, от готических до тех, с которыми еще недавно пил.
Что предъявить, что ему выставить против обескураживающей силы противника? Что противопоставить ей?
Павел плюнул, но ветер вернул плевок. Павел утерся.
Иной раз ветром со снежной пылью в окно забрасывало тот или иной фантом — только смрадом обдавало Павла — забрасывало, ударяло о стену или котел, и выносило через открытую дверь топки в трубу. Вот и сейчас…
Лестница поползла по стене, Павел спрыгнул, стараясь приземлиться на кучу угля. Упал он удачно, ничего не повредив, но видимо голод, бессонница, нервная перегрузка дали себя знать — он отключился. А когда очнулся опять, снаружи уже успокоилось. Он поднял лестницу, прислонил к стене. Забрался по ней, выглянул: всё было тихо. Небо беззвездно. Земля безвидна. Воздух пуст.
— Слезай, созерцатель, — раздался голос внизу. — Надобно полной жизнью жить, а не наблюдать ее в щелочку.
Павел чуть с лестницы не упал, под которой стояли пришельцы. И опять он понять не мог, откуда они взялись. Он не видел, чтоб кто-либо подходили к двери. Правда и двери отсюда не было видно, но подступы к ней просматривались.
— Двери зачем запер? — хмуро спросил Сережечка.
Опять те же лица. Нет, не совсем те. Пустое место на лице у Данилова занял искусственный нос — из пластмассы или папье-маше, или из чего там их изготавливают. Который в данный момент был несколько набок, что искажало новый имидж владельца.
— Вот… Обзавелся членом лица, — похвалился Данилов. — Утер Гоголю «Нос».
Он взялся за кончик носа и поправил его.
— Это от непривычки, — объяснил он. — Раньше он у меня немного курносый был.
Сережечка казался суров, хмур. Его профиль был тверд, словно отчеканенный на римской монете. Глаза — вопреки состоянью небес — были самого злого зеленого оттенка, насколько мог со своего насеста судить кочегар. Шею его охватывал тонкий шарфик. Ядовито — под цвет гляделок — зелён.
— Слезай, — взялся за лестницу Данилов. — А то засел — прямо премьер-министр обороны. Смотрит на нас с княжеским высокомерием. Был у меня в бригаде осветителей электрик один. Мы тогда третий круг освещали. Такой же точь-в-точь чокнутый. Такой же необщительный отщепенец, как ты. Как-то мы немного подшутили над ним, так двое суток на столбе просидел, обидевшись на коллектив. — Он вздохнул. — Скучно жить без дураков и без глупостей.
Кочегар — бледнее мела, белее гипса — не издал ни звука и только отрицательно покачал головой, стоя на предпоследней ступеньке лестницы и держась за вбитый в стену крюк, на котором раньше лампа была.
— То по кочегарке мечется, то на лестнице сиднем сидит, — сказал Сережечка.
Несмотря на перемену во внешности и настроении, вели они себя так, словно за время их отсутствия ничего существенного не произошло. Как будто отлучились по нужде и вернулись. Или за порцией питья сбегали. И ни возни за стенами, ни поджога уборной, ни вертепа со свистопляской не было. Из карманов полушубка Данилова торчали бутылки с коктейлем.
— Слезай, слезай, — повторил Данилов и тряхнул лестницу. — У тебя в печи потухло.
Павел, помня о предыдущем падении, крепче вцепился в крюк. Подумал, не удрать ли через окно. Но с той стороны стены лестницы, разумеется, не было, а прыгать с такой высоты на отмостки казалось опасным: запросто можно было ноги переломать. И, погасив мысль, следуя настойчивому приглашению Данилова, он слез.
— Ну вот, принимай обратно гостей. Растопыривай объятья, — сказал Данилов, распахивая свои. Но не дождавшись ответных, с размаху хлопнул Борисова по спине, так что Павел присел: затекшие ноги держали его еще не вполне твердо.
— Не знаю, что уж вам там, на лестнице, грезилось, — сказал Сережечка. — Богатое, но больное воображение бывает присуще трусам и подлецам. Не помню, кто из ваших сказал: трус никогда не бывает один.
«Из н а ш и х? — мелькнуло у Павла. — Кто бы это мог?»
— С глюками не бывает полного одиночества, — перефразировал Сережечка предыдущее высказывание.
— Так это мне что — грезилось? — Павел еле выдавил из себя этот вопрос.
— Это у тебя голова гниет, — сказал Данилов. — Голова начинает первой гнить, а умирает последней.
— Да но ведь… там…
— Полно вам нервничать. Везде искать исчадий, пугаться и нас пугать, — сказал Сережечка. — Ну, сгорел Отхожий Дворец… Первобытные бытовые условия сделались еще первобытней, только и всего.
— Я вижу, он пока что в прострации, — сказал Данилов. — Дай-ка лопату, коллега.
Он открыл топку и принялся довольно ловко швырять уголек, беря на лопату ровно столько, чтоб не ссыпалось на пол, но и не мало, чтоб лишних движений не делать зря.
Что предъявить, что ему выставить против обескураживающей силы противника? Что противопоставить ей?
Павел плюнул, но ветер вернул плевок. Павел утерся.
Иной раз ветром со снежной пылью в окно забрасывало тот или иной фантом — только смрадом обдавало Павла — забрасывало, ударяло о стену или котел, и выносило через открытую дверь топки в трубу. Вот и сейчас…
Лестница поползла по стене, Павел спрыгнул, стараясь приземлиться на кучу угля. Упал он удачно, ничего не повредив, но видимо голод, бессонница, нервная перегрузка дали себя знать — он отключился. А когда очнулся опять, снаружи уже успокоилось. Он поднял лестницу, прислонил к стене. Забрался по ней, выглянул: всё было тихо. Небо беззвездно. Земля безвидна. Воздух пуст.
— Слезай, созерцатель, — раздался голос внизу. — Надобно полной жизнью жить, а не наблюдать ее в щелочку.
Павел чуть с лестницы не упал, под которой стояли пришельцы. И опять он понять не мог, откуда они взялись. Он не видел, чтоб кто-либо подходили к двери. Правда и двери отсюда не было видно, но подступы к ней просматривались.
— Двери зачем запер? — хмуро спросил Сережечка.
Опять те же лица. Нет, не совсем те. Пустое место на лице у Данилова занял искусственный нос — из пластмассы или папье-маше, или из чего там их изготавливают. Который в данный момент был несколько набок, что искажало новый имидж владельца.
— Вот… Обзавелся членом лица, — похвалился Данилов. — Утер Гоголю «Нос».
Он взялся за кончик носа и поправил его.
— Это от непривычки, — объяснил он. — Раньше он у меня немного курносый был.
Сережечка казался суров, хмур. Его профиль был тверд, словно отчеканенный на римской монете. Глаза — вопреки состоянью небес — были самого злого зеленого оттенка, насколько мог со своего насеста судить кочегар. Шею его охватывал тонкий шарфик. Ядовито — под цвет гляделок — зелён.
— Слезай, — взялся за лестницу Данилов. — А то засел — прямо премьер-министр обороны. Смотрит на нас с княжеским высокомерием. Был у меня в бригаде осветителей электрик один. Мы тогда третий круг освещали. Такой же точь-в-точь чокнутый. Такой же необщительный отщепенец, как ты. Как-то мы немного подшутили над ним, так двое суток на столбе просидел, обидевшись на коллектив. — Он вздохнул. — Скучно жить без дураков и без глупостей.
Кочегар — бледнее мела, белее гипса — не издал ни звука и только отрицательно покачал головой, стоя на предпоследней ступеньке лестницы и держась за вбитый в стену крюк, на котором раньше лампа была.
— То по кочегарке мечется, то на лестнице сиднем сидит, — сказал Сережечка.
Несмотря на перемену во внешности и настроении, вели они себя так, словно за время их отсутствия ничего существенного не произошло. Как будто отлучились по нужде и вернулись. Или за порцией питья сбегали. И ни возни за стенами, ни поджога уборной, ни вертепа со свистопляской не было. Из карманов полушубка Данилова торчали бутылки с коктейлем.
— Слезай, слезай, — повторил Данилов и тряхнул лестницу. — У тебя в печи потухло.
Павел, помня о предыдущем падении, крепче вцепился в крюк. Подумал, не удрать ли через окно. Но с той стороны стены лестницы, разумеется, не было, а прыгать с такой высоты на отмостки казалось опасным: запросто можно было ноги переломать. И, погасив мысль, следуя настойчивому приглашению Данилова, он слез.
— Ну вот, принимай обратно гостей. Растопыривай объятья, — сказал Данилов, распахивая свои. Но не дождавшись ответных, с размаху хлопнул Борисова по спине, так что Павел присел: затекшие ноги держали его еще не вполне твердо.
— Не знаю, что уж вам там, на лестнице, грезилось, — сказал Сережечка. — Богатое, но больное воображение бывает присуще трусам и подлецам. Не помню, кто из ваших сказал: трус никогда не бывает один.
«Из н а ш и х? — мелькнуло у Павла. — Кто бы это мог?»
— С глюками не бывает полного одиночества, — перефразировал Сережечка предыдущее высказывание.
— Так это мне что — грезилось? — Павел еле выдавил из себя этот вопрос.
— Это у тебя голова гниет, — сказал Данилов. — Голова начинает первой гнить, а умирает последней.
— Да но ведь… там…
— Полно вам нервничать. Везде искать исчадий, пугаться и нас пугать, — сказал Сережечка. — Ну, сгорел Отхожий Дворец… Первобытные бытовые условия сделались еще первобытней, только и всего.
— Я вижу, он пока что в прострации, — сказал Данилов. — Дай-ка лопату, коллега.
Он открыл топку и принялся довольно ловко швырять уголек, беря на лопату ровно столько, чтоб не ссыпалось на пол, но и не мало, чтоб лишних движений не делать зря.
Страница 27 из 35
