Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
125 мин, 52 сек 9725
Дверь топки все еще была открыта, и пламя бросало блики на их фигуры, колыхало тени, отчего и пришельцы казались призраками нереальными, зыбкими, колышущимися на сквозняке.
— Бон, — сказал Павел, оторопев, но сомкнув язык с деснами чисто по-русски. Получилось у него не в нос, в отличие от того, как довольно гундосо — с прононсом, но без акцента — произнес это французское слово вошедший.
— Как бы нам мимо вас протиснуться… — Голос его был тонок, как у дитя. Да и одет он был не по-взрослому — в короткую даже для нормального роста детскую курточку, крытую демисезонной плащевой тканью. Из-под курточки торчал пиджачок, полы его топорщились.
Павел машинально уступил проход. Но спохватился:
— Эй, любезный!
— Это кто здесь любезный? Я?! — обернулся впереди идущий. И что-то зловещее почудилось Павлу в голосе и обороте его головы.
Второй молча прошел мимо, только взглянул кочегару прямо в лицо глазами на выкате, да пахнуло от него чем-то таким… Чем-то острым и в то же время пряным… Бывают же запахи… Как будто во флакон с фиалковым ароматом плеснули уксуса.
На этом было одето что-то овчинное. Усы на лице наличествовали, и были довольно пышны. Носа же, как показалось Борисову, наоборот, не было. Отсутствующие черты лица были небрежно прикрыты пластырем
— Ф-фу, русским духом пахнет… — сказал безносый, чуть отойдя.
Как он мог, лишенный носа, а вместе с ним обоняния, учуять присутствие русского духа? Павел недоумевал. Скорее, это была присказка к некой сказке, которая — он это ясно почувствовал — предстояла ему впереди.
Усы шевелились, усы топорщились, усы вели самостоятельную жизнь на безносом лице. Казалось, что это усы принюхивались.
У висевшего на стене прибора тот, что шел впереди, остановился. Длинным ногтем мизинца его депломбировал. Открыл стекло.
— Что нам пишут? — детским голосом поинтересовался он, ловко, двумя пальцами, не потревожив пера, срывая диаграмму и поднося к лицу. Прочтя, скомкал и сунул ее в карман своей сиротской курточки.
— Не люблю, когда уголь жгут, — сказал невпопад усатый.
Бытовка была на две ступени приподнята над уровнем пола котельной. Они вошли, поочередно запнувшись своими левыми о нижнюю ступень.
— Ну вот и добрались, — сказал высокий.
Усатый с треском захлопнул за собой дверь.
Вот сволота, выдохнул Павел. Он и не заметил, что все это время сдерживал дыхание, и теперь трижды и глубоко вздохнул. И тут же в голове возникла, словно только и ждала притока кислорода, мысль: как вошли? Ведь дверь заперта! На три задвижки! Он сам задвигал их и даже стопорил проволокой, чтоб не расшатались и не отодвинулись от толчков и ударов о дверь.
Он кинулся к двери, проверил ее: заперта по-прежнему. Тут его осенило: прятались в насосной, пока отморозки пировали в бытовке. Ждали, пока уйдут. Они и правда ушли, но не сами. Это он их выставил. И этих сейчас выставит. Вот сволота.
Он шагнул по направлению к подсобке. Решительно распахнул дверь.
— Да-да, — отозвался высокий с интонацией, с какой обычно отзывается хозяин кабинета на стук в дверь, хотя Павел постучаться и не подумал. — Входите, — благосклонно предложил он и взглянул ясным взором, с улыбочкой на бледных устах, на Борисова.
— Ты смотри, что на дворе творится, — сказал второй, так сильно гнусавя, что Павел не сразу и разобрал. Он расстегнул полушубок, стряхивая с него талый снег. Сел. — Ты смотри…
— Буря мглою небо кроет
Вьюга воет-воет-воет
Словно зверь какой в ночи
Заблудился и кричит, — продекламировал длинный, не убирая улыбки с лица.
Усатый, в немом восхищении глядя ему в рот, внял декламации. В восторге хлопнул себя по ляжкам.
— Пушкин! — вскричал он, пуча глаза на Павла.
— Борисов, — растерялся Павел, хотя, конечно же, догадался, что усатый рекомендует Пушкина как автора процитированного отрывка. Либо же употребил его в качестве похвалы длинному.
— Тепло тут у вас, гляжу. Душевно, — сказал усатый, распахиваясь пошире. — Признаться, я немного замерз. Поскольку теплокровный все-таки.
Теперь Павел отчетливо рассмотрел, что носа у усатого и впрямь не было. А пластырь на его месте имел форму сердечка. И рот постоянно был приоткрыт для дыхания. Чтоб не смущать безносого излишним вниманием, он опустил глаза в пол. Скорее, он более был смущен внештатной внешностью гостя, нежели сам гость.
Павел неотрывно глядел в мокрый пол. Соображая. Сопоставляя. Соотнося. Но до него никак не доходило следующее.
В насосной ведь снега нет. Там крыша и горячие трубы вдоль стен. Откуда снег на их верхней одежде? На их сапогах? Вон и снежинки на курточке длинного еще не все стаяли. Значит, все же они вошли с улицы? Каким-то образом открыв двери, запертые изнутри? И войдя, заперли их точно тем же манером, каким он их запирал?
— Снег-снежок, скатерть белая, — вздохнул, раскрыв рот, безносый.
Высокий, взяв на ладонь снежинку, внимательно рассматривал ее.
— Семиконечная, — с неуловимой интонацией — то ль удивления, то ли удовлетворения, произнес он.
— Бон, — сказал Павел, оторопев, но сомкнув язык с деснами чисто по-русски. Получилось у него не в нос, в отличие от того, как довольно гундосо — с прононсом, но без акцента — произнес это французское слово вошедший.
— Как бы нам мимо вас протиснуться… — Голос его был тонок, как у дитя. Да и одет он был не по-взрослому — в короткую даже для нормального роста детскую курточку, крытую демисезонной плащевой тканью. Из-под курточки торчал пиджачок, полы его топорщились.
Павел машинально уступил проход. Но спохватился:
— Эй, любезный!
— Это кто здесь любезный? Я?! — обернулся впереди идущий. И что-то зловещее почудилось Павлу в голосе и обороте его головы.
Второй молча прошел мимо, только взглянул кочегару прямо в лицо глазами на выкате, да пахнуло от него чем-то таким… Чем-то острым и в то же время пряным… Бывают же запахи… Как будто во флакон с фиалковым ароматом плеснули уксуса.
На этом было одето что-то овчинное. Усы на лице наличествовали, и были довольно пышны. Носа же, как показалось Борисову, наоборот, не было. Отсутствующие черты лица были небрежно прикрыты пластырем
— Ф-фу, русским духом пахнет… — сказал безносый, чуть отойдя.
Как он мог, лишенный носа, а вместе с ним обоняния, учуять присутствие русского духа? Павел недоумевал. Скорее, это была присказка к некой сказке, которая — он это ясно почувствовал — предстояла ему впереди.
Усы шевелились, усы топорщились, усы вели самостоятельную жизнь на безносом лице. Казалось, что это усы принюхивались.
У висевшего на стене прибора тот, что шел впереди, остановился. Длинным ногтем мизинца его депломбировал. Открыл стекло.
— Что нам пишут? — детским голосом поинтересовался он, ловко, двумя пальцами, не потревожив пера, срывая диаграмму и поднося к лицу. Прочтя, скомкал и сунул ее в карман своей сиротской курточки.
— Не люблю, когда уголь жгут, — сказал невпопад усатый.
Бытовка была на две ступени приподнята над уровнем пола котельной. Они вошли, поочередно запнувшись своими левыми о нижнюю ступень.
— Ну вот и добрались, — сказал высокий.
Усатый с треском захлопнул за собой дверь.
Вот сволота, выдохнул Павел. Он и не заметил, что все это время сдерживал дыхание, и теперь трижды и глубоко вздохнул. И тут же в голове возникла, словно только и ждала притока кислорода, мысль: как вошли? Ведь дверь заперта! На три задвижки! Он сам задвигал их и даже стопорил проволокой, чтоб не расшатались и не отодвинулись от толчков и ударов о дверь.
Он кинулся к двери, проверил ее: заперта по-прежнему. Тут его осенило: прятались в насосной, пока отморозки пировали в бытовке. Ждали, пока уйдут. Они и правда ушли, но не сами. Это он их выставил. И этих сейчас выставит. Вот сволота.
Он шагнул по направлению к подсобке. Решительно распахнул дверь.
— Да-да, — отозвался высокий с интонацией, с какой обычно отзывается хозяин кабинета на стук в дверь, хотя Павел постучаться и не подумал. — Входите, — благосклонно предложил он и взглянул ясным взором, с улыбочкой на бледных устах, на Борисова.
— Ты смотри, что на дворе творится, — сказал второй, так сильно гнусавя, что Павел не сразу и разобрал. Он расстегнул полушубок, стряхивая с него талый снег. Сел. — Ты смотри…
— Буря мглою небо кроет
Вьюга воет-воет-воет
Словно зверь какой в ночи
Заблудился и кричит, — продекламировал длинный, не убирая улыбки с лица.
Усатый, в немом восхищении глядя ему в рот, внял декламации. В восторге хлопнул себя по ляжкам.
— Пушкин! — вскричал он, пуча глаза на Павла.
— Борисов, — растерялся Павел, хотя, конечно же, догадался, что усатый рекомендует Пушкина как автора процитированного отрывка. Либо же употребил его в качестве похвалы длинному.
— Тепло тут у вас, гляжу. Душевно, — сказал усатый, распахиваясь пошире. — Признаться, я немного замерз. Поскольку теплокровный все-таки.
Теперь Павел отчетливо рассмотрел, что носа у усатого и впрямь не было. А пластырь на его месте имел форму сердечка. И рот постоянно был приоткрыт для дыхания. Чтоб не смущать безносого излишним вниманием, он опустил глаза в пол. Скорее, он более был смущен внештатной внешностью гостя, нежели сам гость.
Павел неотрывно глядел в мокрый пол. Соображая. Сопоставляя. Соотнося. Но до него никак не доходило следующее.
В насосной ведь снега нет. Там крыша и горячие трубы вдоль стен. Откуда снег на их верхней одежде? На их сапогах? Вон и снежинки на курточке длинного еще не все стаяли. Значит, все же они вошли с улицы? Каким-то образом открыв двери, запертые изнутри? И войдя, заперли их точно тем же манером, каким он их запирал?
— Снег-снежок, скатерть белая, — вздохнул, раскрыв рот, безносый.
Высокий, взяв на ладонь снежинку, внимательно рассматривал ее.
— Семиконечная, — с неуловимой интонацией — то ль удивления, то ли удовлетворения, произнес он.
Страница 7 из 35
