Кровь на палитре. Нехудожественный этюд

1/1

— Любовь — единственное, от чего мы можем зависеть в этом мире.

— Любовь — это последнее, от чего стоит зависеть. Люди говорят, что любят, но все меняется. Единственные константы — это смерть и налоги.

Дин Кунц, «Ключи к полуночи»

Если собрать в кучу всех этих милых и добрых людей, которые меня на дух не переносят, то наберется массовка для масштабных киносъемок; но меня это не волнует. Если мне скажут, что я псих, садист и беспринципная скотина — я соглашусь с этим, и в кои-то веки скажу людям правду. И я никогда не умру естественной смертью — просто потому, что это недостаточно пафосно. А если от старости, то еще и совсем не эстетично…

В общем, гендерный опросник Кеттела в таких случаях выдает «Моральные установки неусвоены, или являются сугубо корпоративными».

Так какого, спрашивается, хрена сейчас происходит? С какого перепуга я сижу и думаю, что не должен был?

Усевшись на край кровати и упав в объятья убогой рефлексии, я разглядывал узкие, острые буквы на клетчатой странице тетради и нервно щелкал колесиком зажигалки, с каким-то мазохистским удовольствием слушая звук, так раздражающий в отсутствии сигарет. Курить в очередной раз бросил, в очередной раз начав, и в очередной раз собираясь начать, и… да, я запутался, чертовски запутался.

Чем хороши мальчики Бриджит? Ну, выгодным вложением средств и примитивной схемой логических действий — с ними можно делать все, что душе угодно: крейзи-меню «Firmament» поистине не знает границ, а этим ребятам, в общем-то, плевать на то, как ими пользуются. Лишь бы не покалечили. И, каким бы монстром меня все не считали, я никогда не доходил до того, чтобы причинить кому-то из них ощутимый вред.

Но этот парень… он будит во мне две крайности, за долгие годы пришедшие к какому-никакому компромиссу, жившие в негласном симбиозе. Мне хочется быть и грубым, и нежным, и жестоким, и внимательным, и еще черт знает, каким. Хочется после очередной колкости разбить ему губы в кровь, после чего осторожно, с опаской целовать, и еще долго потом чувствовать у себя во рту этот сладковато-металлический вкус. Мне нравится держать его в напряжении; видеть, как нервно сужаются зрачки, уступая больше места пронзительной голубизне. Красивый оттенок, васильковый… У него глаза заметно темнее, чем у Молли, чтоб ей век в Англии оставаться.

Я трахаю сына Маргарет Стоукс. Это смешно и кошмарно. Но в какой-то миг то, что это делаю не только я, стало никак не решаемой проблемой. И каждый раз, когда все эти уроды лапают Алфи, я чувствую, как моя крыша съезжает, не заплатив за аренду; уж молчу про свои возвышенные чувства к Викторио и руки, тянущиеся к тщедушной смуглой шейке этого кривляки. В такие моменты разум затуманивается, поддергивается багряной пеленой; это словно бы масляная краска, щедро разбавленная растворителем.

Плесни еще краски

Нет.

Пролей кровь.

Я не хочу этого делать.

Ты хочешь.

Я никогда не хотел.

Не лги.

Иди на хуй!

Усилием воли я замыкаю реальность на себя, отсеивая все посторонние мысли. До меня доносится мерный, едва слышимый звук. Дыхание… Вскидываю голову. Алфи стоит возле двери, прислонившись спиной к стене. Тонкие руки скрещены на груди, мрачный взгляд из-под пушистой светлой челки не предвещал ничего хорошего. Я знаю этот взгляд… он неминуемо ведет к потере мной нервных клеток.

— Таким взглядом мог бы глядеть нацист, оказавшийся в китайском квартале без оружия.

— Ничего более умного я от тебя и не ждал, Блэкстоун. Метафора с типичным антагонистом и огнестрельным оружием… да и что еще можно ждать от деструктивно мыслящего мужлана?

Он всегда попадает в цель, если хочет меня чем-то задеть. Прирожденный психолог.

— Не больше, чем от утонченных венецианских куртизанок, по ошибке переродившихся в мужском обличье, — с усмешкой парировал я. Все мое нутро словно бы затопило какое-то злобное веселье… хотя, не исключено, что это четыре бокала коньяка; эмоциональный мусор же — банальное следствие подобного аперитива.

Алфи чуть плотнее сжал губы. Я видел, как тонкие ноздри гневно раздуваются, а щеки заливает краска — все та же, нежно-прозрачная, разбавленная растворителем.

— Ты очень кстати напомнил, где мое место, — он холодно, ядовито усмехнулся, чуть склонив голову. Длинная прядь волос коснулась уголка губ, и он раздраженно заправил ее за ухо. — И мне не стоит это забывать, верно?

С этими словами Алфи подошел ко мне и неторопливо опустился на колени. Но я, стараясь сдержаться и не отвесить ему хорошую оплеуху, осторожно перехватываю руку, скользнувшую было по моему бедру.

— Какого черта?

— Согласно прейскуранту, милый, — явно копируя Бриджит, протянул Алфи, картинно кривя губы и заламывая брови. Свободной рукой я зарываюсь в его волосы, оттягивая их назад и заставляя О'Нила посмотреть мне в глаза. Его лицо было равнодушно-презрительным, но я не без удовольствия наблюдал, как сужаются зрачки, чернота вытесняется синевой, напрочь вышибающей из головы все эти пошлые «лазурь небес» и«медный купорос».