Кто убил Риту Хойда?

— Проваливайте, подобру-поздорову, Деменитру. Нечего полицейским ищейкам здесь делать.

И тут меня зло взяло. Терпеть не могу всех этих денежных мешков, которые тех, у кого нет солидного счёта в банке, за людей не считают. Да и понятно, откуда у этого вшивого ресторатора инвестиции взялись. Поэтому я очень доходчиво пояснила:

— Если у вас имеется такое желание, я, конечно, могу позвонить в областной отдел и войти в этот дом вместе с десятью полицейскими. Я, как уполномоченное лицо, могу взять с вас письменный отказ о сотрудничестве. Или засвидетельствовать отказ в подписи акта, как законный представитель власти. Я могу, чёрт возьми…

— Ладно-ладно! — старый хрен сердито поднял руки, будто демонстративно сдался. Он швырнул на ступеньки недокуренную сигариллу и растоптал. — Входи, мозгоправша. Но знай: на моей земле без этих ваших штучек!

Я только пожала плечами. Пёс его знает, что он имел ввиду.

— Ханзи тебя проводит.

Тот бугай, которого я определила, как уголовника, отделился от хозяина и, даже не взглянув на меня, шагнул в дверь. Я поспешила за ним, планируя потом допросить и самого Папандреу: за какие такие заслуги он лечение начал оплачивать.

Мы вошли во внутренний дворик с красивой беседкой посередине. Внутри виднелись скамейки и столик, увенчаный чашей с гроздьями винограда.

Яблоками был усыпан весь двор. Они вперемежку с листьями валялись на жухлой мёртвой траве. Тлен и яблоки. Яблоки и тлен. Но приглядевшись, я поняла, что не только яблоками. На стенах, в беседке, везде — темнели небольшие деревянные кресты. Кое-где в нишах стояли иконы с Пречистой. Тут можно даже к Магде не ходить, чтобы понять, почему Папандреу превратил дом в церковный филиал: он боится. Я пришла по адресу.

Наконец Ханзи остановился у двери в левое крыло и постучал. Оттуда глухо что-то ответили, и я вошла.

Старые шрамы

Наконец Ханзи остановился у двери в левое крыло и постучал. Оттуда глухо что-то ответили, и я вошла.

В громадной полутёмной гостиной было пусто. Длинный обеденный стол, в котором плавало отражение здоровенной люстры, окружённый рядом стульев. Я прошла дальше сквозь коридоры с картинами, вычурные книжные стеллажи и полки, уставленные непонятным дизайнерским хламом, и оказалась в небольшой комнате. Я мечтала, чтобы у меня когда-нибудь появились финансы, чтобы сделать такой же интерьер. Личное убежище, когда работа уже не лезет в горло. Окно, под которым мягкий плюшевый диван винного оттенка, встроенный в подоконник. Под ним выдвижные ящики со всякими подушками-думками. А по бокам стеллажи с книгами и полка с розеткой для ноутбука. Есть место для чашки чая и плюшек. Задумавшись, я провела пальцами по корешкам: Лучиан Блага… томик стихов Аны Бландиана… Марин Сореску… Йон Барбу… рассказы Вероники Микле… сборник новелл Антона Панна.

— Поэты часто гибнут не своей смертью, — сказал вдруг знакомый голос позади. — Просто потому что не умеют лгать.

Я обернулась. Мариан стоял у окна, и свет заходящего солнца золотил его глаза, румянил щёки. Чернил волосы иссиня-чёрными тенями. Видно было, что голубую рубашку набросил только что, ещё не успел застегнуть.

— Надеюсь, вы пишете стихи, потому что я собираюсь допросить вас.

Он пах яблоками. Даже отсюда чувствовалось. И в камере тоже пах, теперь я вспомнила. И во сне. Яблочный мужик, ты только подумай. Наверняка, это шампунь, он только из душа. Я обругала себя последними словами и села на край дивана. Хмуро включила диктофон и сказала стандартное заклинание. Мариан неторопливо сел напротив, и сразу получил в лоб:

— Вы убили Риту Хойда?

— Разве что я оставил своего брата-близнеца в павильоне Тоби и туманом перенёсся к бедной Рите домой.

Мне не понравилось, что он ушёл от прямого ответа. Поэтому я решила снова «раскрутить» его на ответах и ударить этим вопросом позже.

— Что вы знаете о смерти Риты Хойды?

— Я знаю, что у неё был рак. И на какое-то время я скрасил её пребывание в этом мире.

Что-то изменилось. Он отвечал иначе. Будто повзрослел лет на двадцать. Или изменил отношение ко мне.

— Вы ссорились перед тем, как Рита умерла? У вас были какие-то разногласия?

— Всё было чудесно. Бедная Рита.

— Вы любили её?

— А как её не любить? — ни тени сарказма в голосе. — Она умела говорить правду людям в лицо.

Угу, об их прыщах, бородавках и непомерной толщине. Ну как не любить-то её? Ангел во плоти да и только.

— Тогда почему вы не выглядите расстроенным её смертью?

Мариан склонился ко мне. В его глазах вспыхнули озорные жёлтые искорки.

— Что проку горевать о бренном теле,

Коли души лоскутья улетели?

Я подвинулась ближе и поддержала игру:

— Душа её отныне в лучшем мире?

— Тому свидетель мёртвый ныне клирик.

Сумерки резко накрыли комнату, и густая тьма скопилась по углам. Ощущение чего-то жуткого сковало горло, и я села прямо. Настало время задать действительно важные вопросы.

— Кто ваш настоящий отец, Мариан?

— Боюсь, это не имеет отношения к смерти Риты.

— О, так вы знаете его и живёте с приёмным? И врёте ему, будто ничего не помните?