Кто убил Риту Хойда?

От него глаз было не оторвать, так он был прекрасен. Бездонная серая зыбь в глазах под тенью надбровных дуг, тонкая линия губ, перечёркнутая пальцем. Чёрная щетина, штрихи острого воротничка рубашки, блики на чёрной кожанке. Я превратилась в одно большое пульсирующее сердце. Казалось, я постигла смысл своей жизни: он как раз в том, чтобы существовать ради этого совершенства. В ту минуту я поняла, что Творец явно женского пола, коли такие чудеса безупречности есть на свете. Я с трудом осознала, что опустила оружие, неотрывно глядя, как он отнимает палец от губ. Не чувствовалось больше ни холода, ни боязни, только одно непреходящее восхищение. От восторга стало больно дышать. Терпкий запах осенних яблок окутал меня с головой, когда ночной гость мягко улыбнулся. Хотелось вдыхать его ещё и ещё — до умопомрачения.

Но чем дальше шло время, тем тягостнее становилось ожидание — оно натягивало мышцы, как струны, обращало ночной воздух в клейкую массу. Мариан стоял на крыльце, смотрел на меня и явно ждал чего-то.

— Когда же ты меня впустишь?

Этот вопрос и вернул в сознание. И контроль над телом. Я отшатнулась и, запнувшись за порог, рухнула в прихожую, больно ударившись копчиком.

И проснулась. Сев на кровати, я поморщилась: всё ещё было больно. Ноги всё ещё в носках, к которым прилип жёлтый липовый листик.

Так, значит, это не сон?

Новые улики в деле

Так, значит, это не сон?

Я подскочила, спросонья запуталась в одеяле, брякнулась на пол, ударившись многострадальным копчиком. Натянув свитер и джинсы, я сунула в карман мобильник и понеслась вниз по лестнице. В гостиной в верхнем ящике секретера нашла хорошую лупу и выскочила на крыльцо.

Уже рассвело. Низкие синебрюхие тучи лениво ползли по небу. Ни ветра, ни тумана. Утренняя тишь покрывала узкую улочку. Только редкие машины брякали подвеской по асфальту.

Так. Дверная коробка. Порог. Сама дверь. Ручка. Замок. Петли… Ничего. Вообще ничего. Ни царапин от отмычек. Ни сколов от лома. Ни жирных пятен от подушечек пальцев. Только старые потёртости от моего же ключа — их я знаю наизусть и на ощупь, сколько раз затемно возвращалась и ключ к скважине прижимала.

Тогда крыльцо!

Следы грязи? Хоть какие-нибудь! Подошв? Копыт?

Пусто. Ни одной маломальской зацепки. Пустые плиты, пустые ступеньки. Только липовых листьев ещё больше нападало. Я облазила придорожные кусты из сна, разглядывая малейшие вмятины в грунте, сломанные ветки. Жухлую бледно-жёлтую траву, камни, обрывки бумажек, которые высыпались из мусорного бака. Убив на это дело минут двадцать, я поняла, что либо следы замели, либо сон — это сон и ничего более.

Поднявшись и ухватившись за копчик, который заныл, я вдруг осознала, что кто-то на меня пристально смотрит по другую сторону дороги. Обернувшись, я увидела, как моя соседка, старая Памела Хойда, ставит на своём крыльце большой крест из деревянных реек. Старуха оглянулась на меня и молча вернулась в дом. И тут меня осенило. Я вспомнила, где раньше видела этот крест. На фотографии покойной Риты: точно такой же она сжимала в руках перед смертью. Вот кого надо было допросить в первую очередь!

Я бросилась за диктофоном, на ходу соображая, какое блюдо поможет разговорить старуху. И тут зазвонил мобильник, я даже дверь не успела закрыть.

— Привет, Кася! У меня тут минутка перед рентгеном. Скажи хоть, как оно у вас там?

— Игнат! Как хорошо, что ты позвонил! — стало стыдно, что я так замоталась и не звонила. — Ты прости, тут так всё завертелось. Я так к тебе и не заехала!

И рассказала про труп Риты, который испортился за сутки, про железное алиби Робу. Про старого Петру и отпечатки копыт.

— Что-то невовремя я ногу сломал, — недовольно протянул Игнат. — Давай-ка я в областную управу позвоню. Пусть к вам оттуда подмогу отправят. А то ты со своим польским порохом устроишь там фейерверк.

— Ты же знаешь, всё будет, как всегда. Меня тихо отодвинут: неча бабе в ногах у мужиков путаться… Лучше скажи, зачем ты сказал Робу отпустить, когда за ним Папандреу пришёл? Кто хозяин в городе, полиция или этот денежный мешок?

В трубке послышался тяжёлый вздох.

— Не лезь к Папандреу, Кася. И сына его ты бы тоже в покое оставила. Это я тебе как старый друг говорю. Закрывай-ка дело.

— Сколько он тебе платит, Игнат? — злость скрутила так, что я забыла, что он сейчас со сломанной ногой сидит в кресле на колёсиках, что он когда-то меня спас. — Когда он тебя купил? Пока я в Тулче с делом Родику моталась?

— Дура ты, Каська, — мрачно бросил Игнат. — Зря я на тебя приказ выписал.

— Я-то, может, и дура, только я в отличие от тебя прекрасно понимаю, что у нас тут банда из двух или нескольких сообщников действует. И даже если это не Робу, я выясню, кто за этим стоит!