Он повернулся и прямо через холл побежал в спальню. Рядом с его щекой прожужжал вертолёт, выпустил короткую пулемётную очередь и полетел прочь. С. Кинг «Поле боя».
61 мин, 38 сек 5598
— Мама! — неожиданно вспомнила дочурка, когда они отгородились от «этой склочной бабы» подъездной дверью, — смотри, что я нашла! Это под подъездом лежало!
— А что в этой сумке?
— Денежки, мам!
— Денежки?!
— Ну, да! — потрясла она, в следствии чего послышался звон монет. Должно быть, какой-то нищий прятал под подъездом все свои сбережения. Мама хотела уже было открыть рот, но дочка оборвала ее:
— Мама, ты не поверишь, но я могу его удвоить!
— Это как это?! — тут же загорелись у мамы глаза от сильного предвкушения. Потому что быстро заработала голова…
— Я могу укусить этот пакет и его станет двое!
— Укусить?!
— Ну, мы так часто делаем: кого-то кусаем и их становилось двое. Потом, если еще укусить, то трое уже будут. Это же классно, мамочка?! Как тройняшки!
— А ну-ка, проверь, — не верила мамаша после ерунды, которую дочурка ей тут наплела. — Сделай так, чтоб было два мешка с мелочью.
— А, я поняла, — ехидно захихикала девочка, — ты мне не веришь!
И она поднесла к своему лицу этот мешок…
— Фу! Выбрось! — машинально вскрикнула мамаша, — он же с помойки! Этот вонючий оборванец лапал его своими немытыми руками…
— Мама! Деньги же не пахнут! Забыла?
— Я говорю…
— А ты говоришь: вонючий мешок…
И она вцепилась зубами в этот целлофановый пакет. Мать все равно паниковала — пыталась вырвать его из рук непослушной дочери. И вырвала уже, ведь, но у дочери в руках все равно остался данный черный пакет. То есть, и у матери пакет с мелочью в руках, и у дочери.
— Ну что, теперь поверила?! Теперь их уже два! Считай…
— Ой… — изумилась маманя.
— Вот, то-то же! — победно проговорила дочь.
— Ой, — провякала мама, — у меня нет сейчас вообще никаких денег. Но, может, занять у соседей… Может, ты их размножишь тоже так же вот, доченька? И мамочка сможет здоровье поправить…
— Но ты же не верила в меня!
И после этих слов дочка начала подниматься по лестнице. В сторону лифта. Если так подумать, то нетрудно предположить, что второй мешок девочка прятала у себя под платьем. И, когда мать подняла шум, то девочка выудила его оттуда. Так, под шумок.
Но, может, и на самом деле волшебство. Кто его знает?
Пока мать пыталась сравнивать схожесть обоих мешков, дочь поднималась на лифте и входила в квартиру. Благо дверь была не заперта, поскольку мамочка примерно так же, как и больше полугода назад приходящая няня, заблокировала дверь от закрытия сквозняком. Что интересно, заблокировала тем же ботинком, что и няня. Так, словно ботинок был меченым. На нем наверно была «невидимая» надпись, которую могли прочитать только одаренные ясновиденьем. Мол, этим«обувком» дверцу заглушивают, дабы оную не захлопывало сквознячком, а то ведь в дверце встроен замок-защелка, который захлопывает оную при слабом нажатии… — И далее по тексту; там еще пространная инструкция к сему«расписному ботинку».
Мать вошла чуть-чуть попозже. Она наклонилась, чтоб убрать ботинок, а в квартире было всё так же темно. То есть, либо Марина вошла в темноту (свет включать не стала), либо доченька маме просто-напросто «приснилась», как совершенно правильно заметила няня по этому поводу. Потому что в квартире темнота и тишина…
Но маман ее парилась по этому поводу. Она, как ни в чем не бывало, включала свет, проходила… Ну, и начинала свое канюченье: «А почему ты все-таки не хочешь удвоить бумажные денежки, а, доченька?! Тебе, может, просто не нравится, что они бумажные? Ой, доченька… А где ты?»
Она туда-сюда походила по комнатам — Мариночки нигде нет. Она уже остановилась, так, словно ничего не поняла, как… Марина спряталась за ее спиной…
— Ой, маленькая! В пряточки с мамой решила поиграть…
— Нет, — ответила Марина. — Я хотела спросить… Мне как-то неловко…
— Ну, давай — спрашивай…
— Можно, я тебя поцелую?
Теперь матери стало неловко. Мол, что же это такое: дочь не пойми где пропадала, она могла бы вообще — с концами… дематериализоваться… а мать, вместо того, чтоб ее расцеловать, да разобнимать (прижать к сердцу, как самое дорогое сокровище), набросилась на нее с какими-то идиотскими деньгами. Главное, прикопалась: не могла бы та бумажные денежки — трам-парарам, а не только одни копеечные. И как, мол, ты объяснишь, почему не могла…
Но дело в том, что дочка спросила так странно, не хочет ли маман, чтоб та ее поцеловала, что матери стало неловко скорее от тона, чем ото всей этой до идиотщины смехотворной ситуации.
— Так можно или нельзя? — напомнила девочка. — С другой стороны, это логично. Мы больше полугода не виделись, а ты меня про деньги спрашиваешь.
— Ну, я не знаю, — промямлила окончательно растерянная мамочка. — Может быть, можно.
Дочь спрашивала разрешения наверно потому, что не могла подпрыгнуть так высоко, чтоб чмокнуть маму в щечку. Потому маме пришлось специально для этого наклоняться. Для дочериного поцелуйчика.
Поскольку у мамы губы были обветренными, то дочь знала, что, стоит только хоть чуть-чуть прикусить, как губа сразу же начнет кровоточить. А девочке вполне хватало даже самой маленькой капельки крови.
— А что в этой сумке?
— Денежки, мам!
— Денежки?!
— Ну, да! — потрясла она, в следствии чего послышался звон монет. Должно быть, какой-то нищий прятал под подъездом все свои сбережения. Мама хотела уже было открыть рот, но дочка оборвала ее:
— Мама, ты не поверишь, но я могу его удвоить!
— Это как это?! — тут же загорелись у мамы глаза от сильного предвкушения. Потому что быстро заработала голова…
— Я могу укусить этот пакет и его станет двое!
— Укусить?!
— Ну, мы так часто делаем: кого-то кусаем и их становилось двое. Потом, если еще укусить, то трое уже будут. Это же классно, мамочка?! Как тройняшки!
— А ну-ка, проверь, — не верила мамаша после ерунды, которую дочурка ей тут наплела. — Сделай так, чтоб было два мешка с мелочью.
— А, я поняла, — ехидно захихикала девочка, — ты мне не веришь!
И она поднесла к своему лицу этот мешок…
— Фу! Выбрось! — машинально вскрикнула мамаша, — он же с помойки! Этот вонючий оборванец лапал его своими немытыми руками…
— Мама! Деньги же не пахнут! Забыла?
— Я говорю…
— А ты говоришь: вонючий мешок…
И она вцепилась зубами в этот целлофановый пакет. Мать все равно паниковала — пыталась вырвать его из рук непослушной дочери. И вырвала уже, ведь, но у дочери в руках все равно остался данный черный пакет. То есть, и у матери пакет с мелочью в руках, и у дочери.
— Ну что, теперь поверила?! Теперь их уже два! Считай…
— Ой… — изумилась маманя.
— Вот, то-то же! — победно проговорила дочь.
— Ой, — провякала мама, — у меня нет сейчас вообще никаких денег. Но, может, занять у соседей… Может, ты их размножишь тоже так же вот, доченька? И мамочка сможет здоровье поправить…
— Но ты же не верила в меня!
И после этих слов дочка начала подниматься по лестнице. В сторону лифта. Если так подумать, то нетрудно предположить, что второй мешок девочка прятала у себя под платьем. И, когда мать подняла шум, то девочка выудила его оттуда. Так, под шумок.
Но, может, и на самом деле волшебство. Кто его знает?
Пока мать пыталась сравнивать схожесть обоих мешков, дочь поднималась на лифте и входила в квартиру. Благо дверь была не заперта, поскольку мамочка примерно так же, как и больше полугода назад приходящая няня, заблокировала дверь от закрытия сквозняком. Что интересно, заблокировала тем же ботинком, что и няня. Так, словно ботинок был меченым. На нем наверно была «невидимая» надпись, которую могли прочитать только одаренные ясновиденьем. Мол, этим«обувком» дверцу заглушивают, дабы оную не захлопывало сквознячком, а то ведь в дверце встроен замок-защелка, который захлопывает оную при слабом нажатии… — И далее по тексту; там еще пространная инструкция к сему«расписному ботинку».
Мать вошла чуть-чуть попозже. Она наклонилась, чтоб убрать ботинок, а в квартире было всё так же темно. То есть, либо Марина вошла в темноту (свет включать не стала), либо доченька маме просто-напросто «приснилась», как совершенно правильно заметила няня по этому поводу. Потому что в квартире темнота и тишина…
Но маман ее парилась по этому поводу. Она, как ни в чем не бывало, включала свет, проходила… Ну, и начинала свое канюченье: «А почему ты все-таки не хочешь удвоить бумажные денежки, а, доченька?! Тебе, может, просто не нравится, что они бумажные? Ой, доченька… А где ты?»
Она туда-сюда походила по комнатам — Мариночки нигде нет. Она уже остановилась, так, словно ничего не поняла, как… Марина спряталась за ее спиной…
— Ой, маленькая! В пряточки с мамой решила поиграть…
— Нет, — ответила Марина. — Я хотела спросить… Мне как-то неловко…
— Ну, давай — спрашивай…
— Можно, я тебя поцелую?
Теперь матери стало неловко. Мол, что же это такое: дочь не пойми где пропадала, она могла бы вообще — с концами… дематериализоваться… а мать, вместо того, чтоб ее расцеловать, да разобнимать (прижать к сердцу, как самое дорогое сокровище), набросилась на нее с какими-то идиотскими деньгами. Главное, прикопалась: не могла бы та бумажные денежки — трам-парарам, а не только одни копеечные. И как, мол, ты объяснишь, почему не могла…
Но дело в том, что дочка спросила так странно, не хочет ли маман, чтоб та ее поцеловала, что матери стало неловко скорее от тона, чем ото всей этой до идиотщины смехотворной ситуации.
— Так можно или нельзя? — напомнила девочка. — С другой стороны, это логично. Мы больше полугода не виделись, а ты меня про деньги спрашиваешь.
— Ну, я не знаю, — промямлила окончательно растерянная мамочка. — Может быть, можно.
Дочь спрашивала разрешения наверно потому, что не могла подпрыгнуть так высоко, чтоб чмокнуть маму в щечку. Потому маме пришлось специально для этого наклоняться. Для дочериного поцелуйчика.
Поскольку у мамы губы были обветренными, то дочь знала, что, стоит только хоть чуть-чуть прикусить, как губа сразу же начнет кровоточить. А девочке вполне хватало даже самой маленькой капельки крови.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 12 из 17
